на главную
 СОДЕРЖАНИЕ:
 
О МАЛЕНЬКИХ ДЛЯ БОЛЬШИХ:
Дети
День делового человека
Грабитель
Вечером
Детвора
Блины Доди
Ресторан
Галочка
Страшный Мальчик
Рассказ для Лягушонка
Красивая женщина
Человек за ширмой
Маня мечтает

ШАЛУНЫ И РОТОЗЕИ:

Предводитель Лохмачев
Индейская хитрость
Преступление
Японская борьба
Деловой мальчик
Сережкин рубль
Синее одеяло
 
Запутанная история
Без елочки
Токарный станок

Уточкин
Спасательные круги
Русские символы
Берегов воспитатель
Лошадиное средство
Семейный очаг
Отец Марьи
Пылесос
Обыкновенная женщина
Инквизиция
В ожидании ужина
О русских капиталистах
Хвост женщины
Деликатные люди

Бритва в киселе
Родители
Соседки
Записки театральной
Волчьи ямы
 
РАССКАЗЫ А.АВЕРЧЕНКО:
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 1
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 2
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 3
 
АВЕРЧЕНКО   сатира 4

 
классика юмор сатира:

 
хармс  рассказы 10
хармс  рассказы 20
хармс  рассказы 30
хармс  рассказы 40
хармс  рассказы 50
хармс  рассказы 60
хармс  рассказы 70
хармс  рассказы 80
хармс  рассказы 90
хармс  рассказы100
хармс  анекдоты
вся проза хармса:
 1      3    4

 
рассказы Зощенко:
 20   40   60   80  100
 
120  140  160  180  200
 
220  240  260  280  300
 
320  340  360  380  400

     
АВЕРЧЕНКО  рассказы
ТЭФФИ      рассказы
ДОРОШЕВИЧ  рассказы
С ЧЁРНЫЙ   рассказы
Д ХАРМС    сборник1
Д ХАРМС    сборник2
ЗОЩЕНКО    сборник
 
Сатирикон история 1
Сатирикон история 2
 
О ГЕНРИ  рассказы 1
О ГЕНРИ  рассказы 2
О ГЕНРИ  рассказы 3
О ГЕНРИ  рассказы 4
О ГЕНРИ  рассказы 5
   
А ЧЕХОВ  рассказы 1
А ЧЕХОВ  рассказы 2
А ЧЕХОВ  рассказы 3
А ЧЕХОВ  рассказы 4
     
сборник рассказов 1
сборник рассказов 2
сборник рассказов 3
сборник рассказов 4
сборник рассказов 5
сборник рассказов 6
 
М Зощенко  детям
Д Хармс    детям
С Чёрный   детям
рассказы детям 1
рассказы детям 2
      

Аверченко рассказы: В ожидании ужина: Цветы под градом

 
 читать рассказы Аркадия Аверченко из цикла "Синее с золотом" (1917)
 
В ожидании ужина

Обращая свои усталые взоры к восходу моей жизни, я вижу ярче всего себя - крохотного ребенка с бледным серьезным личиком и робким тихим голоском - за беседой с пришедшими к родителям гостями.

Беседа эта была очень коротка, но оставляла она по себе впечатление сухого унылого самума, мертвящего все живое.

Большой, широкий гость с твердыми руками и жесткой, пахнущей табаком бородой глупо тыкался из угла в угол в истерическом ожидании ужина и, исчерпав все мотивы в ленивой беседе с отцом и матерью, наконец обращал свои скучающие взоры на меня…

- Ну-с, молодой человек, - с небрежной развязностью спрашивал он. - Как мы живем?

Первое время я относился к такому вопросу очень серьезно… Мне казалось, что если такой большой гость задает этот вопрос, - значит, ему мой ответ очень для чего-то нужен.

И я, подумав некоторое время, чтобы осведомить гостя как можно точнее о своих делах, вежливо отвечал:

- Ничего себе, благодарю вас. Живу себе помаленьку.

- Так-с, так-с. Это хорошо. А ты не шалишь? Нужно быть большим дураком, чтобы ждать на такой вопрос утвердительного ответа. Конечно, я отвечал отрицательно:

- Нет, не шалю.

- Тэк-с, тэк-с. Ну, молодец.

Постояв надо мной минуту в тупом раздумье (что бы еще спросить?), он поворачивался к родителям и начинал говорить, стараясь засыпать всякой дрянью широкий овраг, отделяющий его от ужина:

- А он у вас совсем мужчина!

- Да, растет так, что прямо и незаметно. Ведь ему уже девятый год.

- Что вы говорите?! - восклицал гость с таким изумлением, как будто бы он узнал, что мне восемьдесят лет. - Вот уж никак не предполагал!

- Да, да, представьте.

Первое время моему самолюбию очень льстило, что все обращали такое лихорадочное внимание на меня; но скоро я понял эту нехитрую механику, диктуемую законами гостеприимства: родители очень боялись, чтобы гости в ожидании ужина не скучали, а гости, в свою очередь, никак не хотели показать, что они пришли только ради ужина и что им мой возраст да и я сам так же интересны, как прошлогодний снег.

И все же после первого гостя передо мной - скромно забившимся в темный уголок за роялем - вырастал другой гость с худыми узловатыми руками и небритой щетиной на щеках (эти особенности гостей прежде всего запоминались мною благодаря многочисленным фальшивым поцелуям и объятиям):

- А, вы тут, молодой человек. Ну что - мечтаешь все?

- Нет, - робко шептал я. - Так… сижу.

- Так… сидишь?! Ха-ха! Это очень мило! Он "так сидит". Ну, сиди. Маму любишь?

- Люблю…

- Правильно.

Он делал движение, чтобы отойти от меня, но тут же вспомнив, что до желанного ужина добрых десять минут, - раскачавшись на длинных ногах, томительно спрашивал:

- Ну, как наши дела?

- Ничего себе, спасибо.

- Учишься?..

- Учусь.

Он скучающе отходил от меня, но едва лицо его поворачивалось к родителям - оно совершенно преображалось: восторг был написан на этом лице…

- Прямо замечательный мальчик! Я спрашиваю: учишься? А он, представьте: учусь, - говорит. Сколько ему?

- Девятый.

Остальные гости тоже поворачивали ко мне скучающие лица, и разговор начинал тлеть, чадить и дымить, как плохой костер из сырых веток.

- Неужели девятый? А я думал - семь.

- Время-то как идет!

- И не говорите! Только в позапрошлом году был седьмой год, а теперь уже девятый.

Он говорил это, а в то же время одно ухо его настороженно приподнималось, как у кошки, услышавшей царапанье крысы под полом: в соседней комнате, накрывая на стол, лязгнули ножом о тарелку.

- Дети очень быстро растут.

- Да, он потому такой и худенький. Это от роста.

- Вырастешь - большой будешь, - делает меткое замечание рыжий гость, продвигаясь поближе к дверям, ведущим в столовую.

Выходит горничная; шепчет что-то матери; все вздрагивают, как от электрического тока, но в силу законов гостеприимства не показывают вида, что готовы сорваться и побежать в столовую. Наоборот, у всех простодушные лица, и игра в спокойствие достигает апогея:

- Вы его в гимназию думаете или в реальное?

- Не знаю еще… Реальное, я думаю, лучше.

- О, безусловно! Реальное - это такая прелесть. Если вы хотите его счастья, я позволю дать вам такой совет…

- Пожалуйте, господа, закусить, - раздается голос отца из столовой.

И вот - ужас! - совет, от которого зависит все мое счастье, так и не дается благожелательным гостем. Он подскакивает, будто бы кресло им выстрелило, но сейчас же спохватывается и говорит:

- Ну зачем это, право! Такое беспокойство вам, ейбогу.

На всех лицах как будто отражается невидимое солнце; все потирают руки, все переминаются с ноги на ногу, с тоской давая дорогу дамам, которых они в глубине души готовы сшибить ударом кулака и, перепрыгнув через них, на крыльях ветра помчаться в столовую; у всех лица, помимо воли, растягиваются в такую широкую улыбку, что губы входят в берега только после первого куска отправленной в рот семги…

Подумать только, что все это, все эти неуловимые для грубого глаза штрихи я подметил в детстве, только в моем нежном восприимчивом детстве, когда все так важно, так значительно. Теперь наблюдательность огрубела, и все, что казалось раньше достойным пристального внимания, - теперь сделалось обычным, ординарным.

Чистая, нежная пленка, на которой раньше отражался каждый волосок, так исцарапалась за эти десятки лет, так огрубела, загрязнилась, что только грубое помело способно оставить на этой пленке заметный чувствительный след.

* * *

Вот странно: почему, бишь, это я вспомнил сейчас все рассказанное выше…

Что заставило меня из пыльной мглы забытого вытащить маленького тихого мальчика с худым бледным личиком, вытащить всех этих черных и рыжих гостей с колючими бородами и широкими твердыми руками - всех этих больших, скучающих людей, которые, тупо уставившись на меня, спрашивали в тоскливом ожидании заветного ужина:

- Ну, как мы живем? Почему я все это вспомнил? Ах, да!

Дело вот в чем: сейчас я стою - большой взрослый человек - перед маленьким мальчиком, сыном хозяина дома и спрашиваю его, покачиваясь на ленивых ногах:

- Ну, как мы живем?

Со взрослыми у меня разговоры все исчерпаны, ужин будет только через полчаса, а ждать его так тоскливо…

- Маму свою любишь?..

Цветы под градом

Эта картина своей идилличностью могла умилить кого угодно: сумерки; на диване в углу уютно примостилась Клавдия Михайловна; около нее сидел Выпуклов и читал ей вполголоса какую-то книжку; у полупотухшего камина - я; у моих ног играл маленький сын Клавдии Михайловны - Жоржик. Было тихо, только в камине изредка потрескивало не совсем догоревшее полено.

- Дядя, что это? - спрашивал Жоржик, протягивая мне книжку.

- Это? Слон.

- А зачем он такой?

- Маму не слушался, - отвечал я, стараясь из всего извлечь для ребенка нравоучение. - Не слушался маму, ел одно сладкое - вот и растолстел!

- А вот это желтенькое - слушалось маму?

- Жирафа? Обязательно.

Умиленный ребенок наклонился и поцеловал добродетельную жирафу в ее желтую с пятнами шею.

- Как вас любит Жоржик, - заметила Клавдия Михайловна, поворачивая ко мне лицо с большими загадочно мерцавшими глазами.

- Я думаю! - самодовольно улыбнулся я. - Ко мне дети так и льнут.

- Вам его бы свести в кинематограф.

- Когда-нибудь сведу.

- А вы сейчас бы его повели.

- Сейчас? Хорошо. Мы пойдем все вместе?

- О, нет. Что касается меня, так я устала дьявольски.

- Я тоже, - сказал Выпуклов, отрываясь от книги.

- Впрочем, я не знаю, - нерешительно промычал я, - есть ли тут детские кинематографы?..

- Глупости! Будто мальчику не все равно. Ему лишь бы лошадки бегали, собачки… кошечки разные… Жоржик! Хочешь поглядеть, как слоники бегают?

- Позвольте, но ведь слонов там может и не быть!

- Ну, это не важно. Другое что-нибудь будет бегать. Скажите няне, чтобы она его одела.

 * * *

Жоржик семенил рядом со мной, уцепившись за мою руку с такой завидной прочностью, что я умилился: этот ребенок чувствовал ко мне полное доверие и считал меня самой надежной опорой в окружавшем нас эгоистическом мире.

- Постой! - сказал я, приостанавливаясь. - Вот тут тебе и кинематограф, оказывается, есть. На вашей же улице. Ну, что тут такое? "Жизнь на пляже" - веселая комедия в 2-х частях. "Где-то теперь твое личико смуглое?" - роскошная драма. Жоржик! Хочешь видеть роскошную драму?

- Хочу, - согласился покладистый Жоржик. - А драма какая будет?

- Я ж тебе говорю - роскошная.

- А я люблю, когда петух бывает.

- Какой петух?

- А я не знаю. Картины все какие-то нехорошие, серые. А как картина окончится - петух всегда появляется. Красный. Я, как с мамой был, - только этого петуха и ждал. В углу он всегда.

- Гм… да… - пробормотал я. - Это его ставят в угол за то, что он шалит. Ну, пойдем, брат, за билетами.

- Пойдем, брат, - пропищал Жоржик, уцепившись за мою ногу… (руку свою я с трудом высвободил для производства билетной операции).

Было тесно и душно. Я протиснулся куда-то, наступая на невидимые ноги, уселся и облегченно вздохнул.

- Ну, Жоржик, - смотри, брат.

- Буду смотреть, брат, - согласился Жоржик. - Что это тут будет?

- "Жизнь на пляже", комедия. Начало уже - видишь? |

- Дядя!

- Ну?

- А зачем эта женщина ходит с голыми руками и с ногами?

- Да это, видишь ли, - очень просто. Да-а… Штука, братец ты мой, простая: она маму не слушалась, рвала башмачки и платье - мама ее и раздела.

- А куда это она входит? Что это за домичек такой?

- Это кабинка. Да ты смотри!

- Да я смотрю. А это какой это дядя идет?

- Так себе, обыкновенный. Гуляет.

- А зачем он смотрит в щелочку?

- Он? Да ведь тут море близко, вот он и смотрит… боится, чтобы она не утонула.

Сзади меня кто-то сказал соседу довольно явственно:

- Слышали вы когда-нибудь более идиотские объяснения?

- Жоржик, - сказал я не менее явственно. - Жоржик! Можешь себе представить, что бывают на свете тупоголовые лошади, совершенно не понимающие психологии и умственного уровня ребенка?

- А петух скоро будет? - осведомился Жоржик, совершенно игнорируя непонятную для него фразу.

- Петух! А Бог его знает… Видишь, вон, еще дядя идет.

- Ой, смотри: он этого, который в щелочку смотрит, палкой бьет. Зачем это он?

- За то, что тот по песку валяется. Видишь, никогда не нужно по песку валяться.

Хронологически мое соображение было не совсем правильно: следствие у меня было впереди причины - подсматривавший господин сначала получил удар палкой, а потом уже повалился на песок. Но простодушный ребенок свято мне верил.

- Ага! Он, значит, раньше валялся по песку, а тот это увидел и говорит: "Ты зачем это?" И палкой его побил. А куда это они бегут?

Я решил идти по раз намеченному пути:

- Чай пить. А то опоздают - мама бранить будет.

- А вот смотри - первый-то опять идет обратно.

- Ну да же! Его оставили без чаю за то, что он по песку валялся. Так, брат, поступать не полагается. Этак всякий будет по песку валяться - так что ж оно получится…

- А вот смотри - она уже из этого домика выходит уже в платье… А ты говорил - мама ей не дает.

- Да, конечно! Она, видишь ли… Гм! Нехорошая женщина. Она украла это платье.

В этот момент молодой повеса, скрывавшийся за кабинкой, выскочил из-за угла, бросился к вышедшей даме и, обняв ее, впился ей в губы страстным поцелуем.

- Что это он? - забеспокоился Жоржик.

- Она его дочка, понимаешь? Он ее любит. Это ее папа. Ну, значит, любит и, как полагается, целует.

- А вон смотри: опять тот бежит. Опять ее папу палкой бьет. За что?

- Он это не бьет, видишь ли. А так просто. Тот по песку давеча валялся, ну, костюм, конечно, в песке - вот тот и выколачивает. Это его слуга. Понял, брат?

- Понял, брат, - кротко согласился Жоржик.

- Как можно поручать ребенка такому кретину, - искренно удивился кто-то сзади.

- Жоржик! - громко заметил я. - Когда ты вырастешь, так не будь дураком и старайся понять следующее: то, что подходящее для взрослого, не всегда подходящее для маленького.

Сзади из темноты неизвестный голос возразил:

- Знаете, Петр Иванович, я не понимаю: если детям такие картины не подходят, так почему взрослые остолопы водят их сюда?

Кровь во мне закипела.

- Жоржик! - сказал я. - Обрати внимание на то, что самая худшая порода ослов, это та, которая…

- Смотри-ка, - перебил Жоржик. - Папа побежал, а его слуга остался с ней, с его дочкой. Смотри, она плачет, становится перед ним на колени. К чему это?

- Ну, как же… Неужели ты не понимаешь? Она бегала голыми ногами по песку, могла простудиться… Вот слуга на нее и кричит.

Мне решительно не везло с объяснениями: в тот момент, когда "слуга" кричал на коленопреклоненную "дочку", она вскочила и бросилась в его объятия.

- Что это он ей делает? - спросил сбитый с толку предыдущими объяснениями Жоржик.

- Кусает ее. Видишь, укусил ей щеку… теперь ухо… губу… в глаз теперь вцепился.

- Чего же она не плачет?

- Ну, что она, маленькая, что ли! Терпит. Вот и ты теперь старайся - если ушибешься или что другое - не плачь. Видишь, она даже улыбается.

- Смотри-ка, они уже дома… А вот слуга под еённую кровать лезет; - зачем?

- Ну, это уже они спать ложатся, уже, значит, кончено. Пойдем, брат.

- А давай, брат, до петуха посидим.

- Поздно уже будет, какие там петухи. Пойдем!

Я вскочил и, стараясь заслонить от Жоржика совсем разнуздавшийся экран, повлек доверчивого малютку к выходу.

Вдогонку нам несколько голосов сказали удовлетворенно:

- Давно бы так!

* * *

Поднимаясь по лестнице, мы увидели парадную дверь квартиры Жоржика открытой. На пороге стояла горничная, припавши к швейцару и впившись губами в его бритую щеку.

- Кусаются, - сказал Жоржик. - Вот еще дурные.

Горничная подавленно взвизгнула и умчалась, а мы прошли в столовую, из столовой в кабинет, из кабинета в будуар, и тут я на пороге, тихонько откинув портьеру, задержал Жоржика.

- Тссс! Не мешай, Жоржик, не надо. Мама занята. Пойдем лучше сюда, в столовую.

- А что мы будем тут делать? Скучно. Я хочу к маме.

- Не стоит, Жоржик. Люди - звери, Жоржик… Знаешь, что, брат? Мы сейчас вдвоем, а теперь я один - видел: им ничего не стоит укусить совершенно постороннего человека.

- Не люблю я, брат, когда кусаются, - согласилось со мной это покладистое дитя.

И мы долго сидели в темной столовой, прижавшись друг к другу…

................................
© Copyright: Аркадий Аверченко

 


 

   

 
  Читать рассказы Аверченко :: arkadiy averchenko.