на главную
 СОДЕРЖАНИЕ:
 
О МАЛЕНЬКИХ ДЛЯ БОЛЬШИХ:
Дети
День делового человека
Грабитель
Вечером
Детвора
Блины Доди
Ресторан
Галочка
Страшный Мальчик
Рассказ для Лягушонка
Красивая женщина
Человек за ширмой
Маня мечтает

ШАЛУНЫ И РОТОЗЕИ:

Предводитель Лохмачев
Индейская хитрость
Преступление
Японская борьба
Деловой мальчик
Сережкин рубль
Синее одеяло
 
Запутанная история
Без елочки
Токарный станок

Уточкин
Спасательные круги
Русские символы
Берегов воспитатель
Лошадиное средство
Семейный очаг
Отец Марьи
Пылесос
Обыкновенная женщина
Инквизиция
В ожидании ужина
О русских капиталистах
Хвост женщины
Деликатные люди

Бритва в киселе
Родители
Соседки
Записки театральной
Волчьи ямы
 
РАССКАЗЫ А.АВЕРЧЕНКО:
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 1
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 2
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 3
 
АВЕРЧЕНКО   сатира 4

 
классика юмор сатира:

 
хармс  рассказы 10
хармс  рассказы 20
хармс  рассказы 30
хармс  рассказы 40
хармс  рассказы 50
хармс  рассказы 60
хармс  рассказы 70
хармс  рассказы 80
хармс  рассказы 90
хармс  рассказы100
хармс  анекдоты
вся проза хармса:
 1      3    4

 
рассказы Зощенко:
 20   40   60   80  100
 
120  140  160  180  200
 
220  240  260  280  300
 
320  340  360  380  400

     
АВЕРЧЕНКО  рассказы
ТЭФФИ      рассказы
ДОРОШЕВИЧ  рассказы
С ЧЁРНЫЙ   рассказы
Д ХАРМС    сборник1
Д ХАРМС    сборник2
ЗОЩЕНКО    сборник
 
Сатирикон история 1
Сатирикон история 2
 
О ГЕНРИ  рассказы 1
О ГЕНРИ  рассказы 2
О ГЕНРИ  рассказы 3
О ГЕНРИ  рассказы 4
О ГЕНРИ  рассказы 5
   
А ЧЕХОВ  рассказы 1
А ЧЕХОВ  рассказы 2
А ЧЕХОВ  рассказы 3
А ЧЕХОВ  рассказы 4
     
сборник рассказов 1
сборник рассказов 2
сборник рассказов 3
сборник рассказов 4
сборник рассказов 5
сборник рассказов 6
 
М Зощенко  детям
Д Хармс    детям
С Чёрный   детям
рассказы детям 1
рассказы детям 2
      

Аверченко рассказы: Бритва в киселе: Черная кость

 
 читать рассказы Аркадия Аверченко из цикла "Синее с золотом" (1917)
 
Бритва в киселе

Глава I

Два раза в день из города Калиткина в Святогорский монастырь и обратно отправлялась линейка, управляемая грязноватым, мрачноватым, глуповатым парнем.

В этот день линейка приняла только двух, незнакомых между собой, пассажиров: драматическую артистку Бронзову и литератора Ошмянского.

Полдороги оба, по русско-английской привычке, молчали, как убитые, ибо не были представлены друг другу.

Но с полдороги случилось маленькое происшествие: мрачный, сонный парень молниеносно сошел с ума… Ни с того, ни с сего он вдруг почувствовал прилив нечеловеческой энергии: привстал на козлах, свистнул, гикнул и принялся хлестать кнутом лошадей с таким бешенством и яростью, будто собирался убить их. Обезумевшие от ужаса лошади сделали отчаянный прыжок, понесли, свернули к краю дороги, налетели передним колесом на большой камень, линейка подскочила кверху, накренилась набок и, охваченная от такой тряски морской болезнью, выплюнула обоих пассажиров на пыльную дорогу.

В это время молниеносное помешательство парня пришло к концу: он сдержал лошадей, спрыгнул с козел и, остановившись над поверженными в прах пассажирами, погрузился в не оправдываемую обстоятельствами сонную задумчивость.

- Выпали? - осведомился он.

Литератор Ошмянский сидел на дороге, растирая ушибленную ногу и с любопытством осматривая продранные на колене брюки. Бронзова вскочила на ноги и, энергично дернув Ошмянского за плечо, нетерпеливо сказала:

- Ну?!

- Что такое? - спросил Ошмянский, поднимая на нее медлительные ленивые глаза.

Тут же Бронзова заметила, что эти глаза очень красивы…

- Чего вы сидите?

- А что?

- Да делайте же что-нибудь!

- А что бы вы считали в данном случае уместным?

- О, боже мой! Да я бы на вашем месте уже десять раз поколотила этого негодяя.

- За что?

- Боже ты мой! Вывалил нас, испортил вам костюм, я ушибла себе руку.

Облокотившись на придорожный камень, Ошмянский принял более удобную позу и, поглядывая на Бронзову снизу вверх, заметил с ленивой рассудительностью:

- Но ведь от того, что я поколочу этого безнадежного дурака, ваша рука сразу не заживет и дырка на моих брюках не затянется?

- Боже, какая вы мямля! Вы что, сильно расшиблись?

- О, нет, что вы!..

- Так чего же вы разлеглись на дороге?

- А я сейчас встану.

- От чего это, собственно, зависит?

- Я жду прилива такой же сумасшедшей энергии, как та, которая обуяла пять минут назад нашего возницу.

- Знаете, что вы мне напоминаете? Кисель!

Ошмянский заложил руки за голову, запрокинулся и, будто обрадовавшись, что можно еще минутку не выходить из состояния покоя, спросил:

- Клюквенный?

- Это не важно. Выплеснули вас на дорогу, как тарелку киселя, - вы и разлились, растеклись по пыли. Давайте руку… Ну - гоп!

Он встал, отряхнулся, улыбнулся светлой улыбкой и спросил:

- А теперь что?

- О боже мой! Неужели вы так и смолчите этому негодяю?! Ну, если у вас не хватает темперамента, чтобы поколотить его, - хоть выругайте!

- Сейчас, - вежливо согласился Ошмянский.

Подошел к вознице и, свирепо нахмурив брови, сказал:

- Мерзавец. Понимаешь?

- Понимаю.

- Вот возьму, выдавлю тебе так вот, двумя пальцами, глаза и засуну их тебе в рот, чтобы ты впредь мог брать глаза в зубы. Свинья ты.

И оставив оторопевшего возницу, Ошмянский отошел к Бронзовой.

- Уже.

- Видела. Вы это сделали так, будто не сердце срывали, неприятный долг исполнили. Кисель!

- А вы - бритва.

- Ну - едем? Или вы еще тут, на дороге, с полчасика полежите?

Поехали.

Глава II

В Святогорском монастыре гуляли. Потом пили чай. Потом сидели, освещенные луной, на веранде, с которой открывался вид верст на двадцать. Говорили…

Какая внутренняя душевная работа происходит в актрисе и литераторе, когда они остаются вдвоем в лунный теплый вечер, - это мало исследовано… Может быть, общность служения почти одному и тому же великому искусству сближает и сокращает все сроки. Дело в том, что когда литератор взял руку актрисы и три раза поцеловал ее, рука была отнята только минут через пять.

Глава III

На другой день Ошмянский пришел к Бронзовой в гостиницу "Бристоль", № 46, где она остановилась. Пили чай. Разговаривали долго и с толком о театре, литературе.

А когда Бронзова пожаловалась, что у нее болит около уха и что она, кажется, оцарапалась тогда благодаря тому дураку о камень, Ошмянский заявил, что он освидетельствует это лично.

Приподнял прядь волос, обнаружил маленькую царапину, которую немедленно же и поцеловал.

Действенность этого, неизвестного еще в медицине средства могла быть доказана хотя бы тем, что в течение вечера разговоры были обо всем, кроме царапины.

Когда Ошмянский ушел, Бронзова, закинув руки за голову, прошептала:

- Милый, милый, глупый, глупый!

И засмеялась.

- И однако он, кажется, порядочная размазня… Женщина из него может веревки вить.

Закончила несколько неожиданно:

- А оно, пожалуй, и лучше.

Глава IV

Прошло две недели.

Гостиница "Бристоль".

На доске с перечислением постояльцев против № 46 мелом написаны две фамилии:

Ошмянский.

Бронзова.

Глава V

В августе оба уезжали в Петроград. В купе, под убаюкивающее покачивание вагона, произошел разговор:

- Володя, - спросила Бронзова. - Ты меня любишь?

- Очень. А что?

- Ты обратил внимание на то, что некоторые фамилии, когда их произносишь, носят в себе что-то недосказанное… Будто маленькая комнатка в три аршина, в которой нельзя и шагнуть как следует… Только разгонишься и уже - стоп! Стена.

- Например, какая фамилия?

- Например, моя - Бронзова.

- Что же с этим поделать?..

- Есть выход: Бронзова-Ошмянская. Это будет не фамилия, а законченное художественное произведение. Не эскиз, не подмалевка, а ценная картина…

- Я тебя не понимаю.

- Володя… Я хочу, чтобы ты на мне женился.

- Что за фантазия?.. Разве нам и так плохо?

Его ленивые, сонные веки медленно поднялись, и он ласково и изумленно поглядел на нее.

- Если ты меня любишь, ты должен для меня сделать это…

- А ты не боишься, что это убьет нашу любовь?

- Настоящую любовь ничто не убьет.

- А ты знаешь, что я из мещанского звания? Приятно это будет?

- Если ты так говоришь, то ты не из мещанского звания, а из дурацкого. Ну, Кисель, милый Кися, говори: женишься на мне?

- Видишь ли, я лично против этого, я считаю это ненужным, но если ты так хочешь - женюсь.

- Вот сейчас ты не Кисель! Сейчас ты энергичный, умный мальчик.

Она поцеловала его, а вечером, причесывая на ночь волосы, счастливая, подумала: "Уж если я чего захочу - так то и будет. Милый, мой милый Кися…"

 
Глава VI

Бронзова впервые приехала к Ошмянскому в его петроградскую квартиру и пришла от нее в восторг:

- Всего три комнаты, а как мило, уютно…

Она подсела к нему ближе, подкрепила силы поцелуем и, гладя его волосы, спросила:

- Володя… А когда же наша свадьба?

- Милая! Да когда угодно. Вот только получу из Калиткинской управы документы - и сейчас же.

- А без них нельзя?

- Глупенькая, кто же станет венчать без документов? Там паспорт, метрическое…

- А зачем они лежат там?

- Документы-то? Паспорт для перемены отослал, а метрическое у тетки.

- Значит, ты это сделаешь?

- Она еще спрашивает! Чье это ушко?

- Нашего домохозяина.

- Ах, ты, мышонок!

Глава VII

Снова сидела Бронзова у Ошмянского… Он целовал ее волосы, и у него на горячих губах таяли снежинки, запутавшиеся в волосах и не успевшие еще растаять.

Потому что был уже декабрь.

- Володя…

- Да?

- Ну, что же с документами?

- С какими? Ах, да! Все собирался. Надо действительно будет поскорее написать. Завтра утром обязательно напишу.

- Спасибо, милый!.. Володя…

- Да?

- Ты хотел бы, чтобы мы вместе жили?

- Вместе? Это было бы хорошо.

- Хочешь ко мне переехать?

- Нет, что ты… Ведь я тебя стесню. Ты дома работаешь, разучиваешь роли, а я только буду тебе мешать…

- Володя… Ну, я к тебе перееду… Хочешь?

- Дурочка! Да ведь у меня еще теснее. Я пишу, ты разучиваешь роли; оба мы будем друг другу мешать… Понимаешь, иногда хочется быть совершенно одному со своими мыслями.

Она притихла. Отвернулась и молчала - только плечи ее тихо вздрагивали.

- Катя! Ты плачешь? Глупая… Из-за чего, право?.. Это такой пустяк!

- М… не так хо-те-лось…

- Ну хорошо, ну, будет по-твоему… Переезжай.

- Милый! Ты такой хороший, добрый…

И сквозь слезы, как солнце сквозь капли дождя, проглянула счастливая улыбка…

Глава VIII

Сидели в ресторане: Бронзова, Ошмянский и его приятель, Тутыкин.

- Володя! Ну что, получил уже документы?

- Понимаешь, написал я все честь-честью - и до сих пор никакого ответа. Работы у них много, что ли? - У нас теперь что? 14-е февраля? Ну, думаю, к концу месяца вышлют.

- Напиши им еще.

- Конечно, напишу.

Она посмотрела на него ласковым, любящим взором и сказала:

- А знаешь, что тебе очень пошло бы? Бархатная черная куртка. У тебя бледное матовое лицо, и куртка будет очень эффектна. Закажи. Хорошо?

- Да когда же я ее буду носить?

- Когда угодно! Ты ведь писатель - и имеешь право. В гости, в театр, в ресторан…

- Не слишком ли это будет бить на дешевый эффект?..

- Нет, нет! Володя… Я хочу!

- Ну, если ты хочешь, не может быть никакого разговора. Закажу.

В ту же ночь приятель Тутыкин, сидя в дружеской компании, говорил, усмехаясь:

- Совсем погибла эта размазня Ошмянский! Попал в лапы такой бабы, что она его в бараний рог скрутила.

- Красивая?

- Красивая. И острая, как бритва.

Глава IX

Когда Бронзова и Ошмянский вышли из ресторана, он сказал ей очень нежно:

- Катя… Я тебя завезу к нам домой, а сам поеду…

- Куда же? Ведь клуб уже закрыт.

- А… видишь… Мне пописамть хочется. Настроение нашло.

- Ну-у-у?

- Ах, да! Я тебе не говорил! Понимаешь, я снял две маленьких комнатки и иногда утром, иногда днем удаляюсь туда поработать. Тихо, хорошо.

- Володя! - всплеснула руками Бронзова. - Да ведь это выходит, что я выгнала тебя из твоей квартиры?

- Ну, что ты… Какой вздор! Просто я иногда должен оставаться один. Знаешь, мы ведь, писатели, преоригинальный народ! Я заеду сейчас с тобой к нам и заберу кое-что: письменный прибор, лампу и одеяло. Подушки там есть.

Глава X

- Володя! Заказал куртку?

- Да, был я у портного… Так мы ни до чего и не договорились. Он, видишь ли, не знает, какой фасон… и вообще.

- Ну, едем вместе! Сейчас мы это все и устроим! Эх ты, кисель мой ненаглядный… Документы уже получил?

- Написал снова. Боюсь, не затерялись ли они где-нибудь. На почте, что ли?!

- Дома сегодня будешь?

- То есть где? У тебя? Да. Заеду чайку напиться. А потом к себе покачу: повесть нужно закончить… У себя же и заночую…

Глава XI

- Смотри, Володя, как кстати: мы собираемся к Тутыкиным, и тебе принесли бархатную куртку. Воображаю, как она тебе к лицу. Надень-ка ее. И я пойду переодеться.

Бронзова ушла, а Ошмянский взял куртку, положил ее на диван и потом, взяв перочинный нож, распорол под мышкой прореху вершка в два.

Сделав печальное лицо, пошел к Бронзовой.

- Чтоб его черти съели, этого портного! Сделал такой узкий рукав, что он под мышкой лопнул.

- Ну, давай я зашью.

- Стоит ли? Опять лопнет. Тем более что воротнички без отворотов у меня дома, а на этот воротничок - надеть трудно…

Глава XII

Ошмянский только что приготовил бумагу для рассказа и вывел заглавие, как в комнату постучались.

- Кто там?

Дверь скрипнула - вошла Бронзова. Она была очень бледна, только запавшие глаза горели мрачным, нехорошим огнем.

- Прости, что я врываюсь к тебе. Ведь эти комнаты, я знаю, ты снял специально для того, чтобы быть одному… Но - не бойся. Я пришла сюда в первый и последний раз…

- Катя! Что случилось?

- Что? - Она упала головой на спинку кресла и горько заплакала. Что? - Улыбнулась печально сквозь слезы и пошутила: - Ты победил меня. Галилеянин…

- Катя! Чем?! Что ты говоришь?

- Ну, полно… Все равно я ухожу уже навсегда, и поэтому довольно всяких разговоров и вопросов… Помнишь, при первом знакомстве я назвала тебя киселем, а ты меня бритвой. Пожалуй, так оно и есть. Я - бритва, я хотела, чтобы все было по-моему, я мечтала о счастье, я знала, что ты безвольный кисель, и поэтому мое было право - руководить тобой, быть энергичным началом в совместной жизни… Но что же получилось? Бритва входила в кисель, легко разрезывала его, как и всякий кисель, и кисель снова сливался за ее спиной в одну тягучую, аморфную массу. Бритва может резать бумагу, дерево, тело, все твердое, все определенное - но киселя разрезать бритва не может! Я чувствую, что я тону в тебе, и поэтому ухожу!

- Катя, голубка! Что ты! Опомнись. Ну, побрани меня. Но зачем же уходить? Разве я не любил тебя? Не поступал, как ты хотела?

- Молчи!! Знаешь, как ты поступал? Я хотела, чтобы мы поженились прошло одиннадцать месяцев - где это? Я хотела, чтобы мы жили вместе - ты согласился… Где это? Пустяк: мне хотелось видеть тебя в бархатной куртке носишь ты ее? Что вышло?! О, ты со всем соглашался, все с готовностью обещал. Но что вышло… Я, женщина с сильным характером, энергичная, самостоятельная, была жалкой игрушкой в твоих руках! Прочь! Не подходи ко мне!!! Ну?

Он протянул к ней руки, но она взглянула на него испепеляющим взглядом, повернулась и - ушла. Навсегда.

Одну минуту он стоял ошеломленный. Потом потер голову, подошел к письменному столу и склонился над чистой бумагой.

Долго сидел так. Потом пробормотал что-то. Неясное, нечленораздельное бормотание скоро стало принимать форму определенных слов. И даже рифмованных…

"В один чудесный день,
Когда ложилась тень,
Ко мне пробрался кирасир…"

А потом это бормотание перешло в мелодичный свист, и Ошмянский с головой погрузился в работу…

Черная кость

Тоненькая, как былинка, кудрявая, хрупкая, с тонкими, длинными, очень красивыми ногами и немного неуклюжими от роста руками, четырнадцатилетняя Маруся зашла в комнату кухарки Катерины и, сверкая огромными глазами, радостно сказала:

- Выглади мне юбку, пожалуйста. Я сегодня иду в цирк, на дневное.

- Выгладить можно, - согласилась Катерина, тыча в рот своему четырехлетнему сыну Ганьке край блюдца с горячим чаем.

И так как радость переполняла доброе Марусино сердце, то Маруся решила и на Катерину бросить луч-другой своего счастья.

- А ты, Катерина, была когда-нибудь в цирке?

- Нет, барышня. Не была. Где нам ходить… Маруся от ужаса и огорчения даже всплеснула розовыми тонкими руками.

- Да что ты говоришь?! Как же это так? Ну, это прямо-таки невозможно! Уже такая большая, имеешь даже сына, а в цирке еще не была!

Катерина казалась полным контрастом порывистой, пребывавшей в вечном молитвенном экстазе Маруси. - Она опустила сына с колен и апатично возразила:

- А чего я там не видала, в цирке этом?

- Да как же так можно говорить! Господи! Ведь там, понимаешь, люди под потолком летают… Лошадь, например, бежит, а на нее человек ногами вскочит - понимаешь, прямо на спину ногами, - перекувырнется и перепрыгнет на другую лошадь! Вещи прямо непостижимые! А клоуны! Они такие смешные, что ужас.

И так как сердце ее асе еще было переполнено радостью и любовью ко всем людям, она решительно воскликнула:

- Знаешь что? Я попрошу маму, чтобы она и тебя взяла в цирк. Мы только вдвоем, а у нас целая ложа. Хочешь, Катеринушка? Ну, соглашайся, ну, дуся!..

- Да чего там хорошего? - нерешительно возразила Катерина. - Ну, прыгают люди и пусть себе прыгают. Бог с ними.

- Но ведь ты же этого никогда не видела, Катеринушка? Ты подумай, какой ужас: оно есть, а ты его не видела!.. Я сейчас пойду попрошу маму.

* * *
Мама ломалась недолго.

- У тебя, наверное, не все дома. Ну кто же это по циркам с кухарками ходит? Хотя, положим, раз дневное, так не суть важно. Едва ли кто из наших знакомых будет там.

- Дай носик!

Маруся подпрыгнула, как собачонка, лизнула мать в нос, помчалась к Катерине, бросилась в ее объятия и да-же от избытка чувств обрушила тысячу ласк на голову серьезного, мрачно сопящего Ганьки.

- Едем, едем! Воображаю, как ты будешь ахать, когда увидишь все тамошние чудеса! Ух! Я задохнусь от радости.

На извозчике ехали втроем, и Маруся, сидя у матери на коленях, то и дело восторженно заглядывала в глаза Катерине.

- Дуся, Катерина! Я так за тебя рада, я так счастлива! Мамочка, подумай: она никогда не была в цирке. Можно ли жить после этого?!

И когда все трое уселись в широкую барьерную ложу, у Маруси совершенно пропала непосредственность восприятия. Она уже не могла наслаждаться цирком, как раньше. Она собиралась переживать все впечатления отраженными от Катерины. Если бы было можно, она поместилась бы внутрь Катерины, чтобы самой пережить ее первые волшебные впечатления и восторги.

И она дрожала от нетерпения и стонала, страдая от того, что представление не начинается.

И вот вышла толпа служителей в красных берейторских костюмах, выстроилась в два ряда. Заиграла музыка, и тяжелая, сытая лошадь с плоским седлом на спине выбежа-ла на арену. Вслед за ней выпорхнула наездница в короткой юбочке, рассыпалась целым дождем воздушных поцелуев и, как нарядная бабочка, вспорхнула на седло.

- Смотри, смотри, - шептала, дрожа от восторга, Маруся, - она стоя едет. Она через ленты перепрыгивает!! Ты посмотри: она перепрыгивает через обруч, а лошадь в это время - через барьер. Это очень трудно. Понимаешь?

Маруся ерзала на месте, вертелась и все время заглядывала в лицо спокойной монументальной Катерины.

- Нравится, нравится? - спрашивала она, вся дрожа.

- Едет хорошо, - апатично согласилась Катерина. - Только куда ж она это едет?

- Как куда? Вот тут все и будет ездить по кругу. Это ведь очень трудно.

- Раз трудно, чего ж она, дурная, едет?

- Ах, какая ты, ей-богу, странная! Раз было бы легко, никому и не интересно. Неужели тебе не нравится? Ну, вот сейчас уже другой номер - музыкальные клоуны. Это уж тебе понравится! Смотри, на чем он играет: обыкновенные сковородки, а он по ним палочками бьет, и выходит мотив. А это! Смотри-ка, смотри! Метла, обыкновенная метла, на ней бычачий пузырь, струна, и он играет. Видишь, совсем как скрипка.

- Да на скрипке-то оно, пожалуй, лучше бы вышло, - с сомнением сказала Катерина.

- Так то же скрипка, пойми ты. На скрипке не шутка сыграть! А на этом трудно. Ну, ты подумай: кто же на метле будет играть?

- То-то же я и говорю, что не стоит, - лениво сказала Катерина, обращая глаза к потолку. - Это что ж там такое за веревки понакручены?

- А это будут летающие люди. С одной трапеции на другую будут перелетать. Замечательно интересно!

Это была неблагодарная задача: Катерина тлела и дымила, как сырое полено, а Маруся дула на это полено во всю силу своих слабых легких, стараясь раздуть священный огонь удивления и восторга.

- Ну, вот ты посмотри, вот эти акробаты… Один вспрыгнул другому на плечи, перекувырнулся в воздухе и попал на плечи третьему. Ведь это же трудно. Ну, вот ты подумай: ведь твой муж Николай этого бы не сделал. Верно ведь?

- Упал бы, - согласилась Катерина. - Да и чего ему делать? Слава Богу, в зеленной служит, свой хороший хлеб имеет. Кувырнись он так, - его хозяин в три шеи за эти кувырки. Нет, он у меня мужик умный.

Бедная Маруся, как хрупкая птичка, раздавленная солидным, спокойным, толстым поленом, свернула головку набок и умолкла, погасла до самого конца представления…

Под потолком летали люди, на земле танцевали слоны. Катерина была спокойна, монументальна по-прежнему, и только изредка из уст ее вырывались тяжелые, грузные слова:

- И чего еще люди выдумают!

Мать Маруси тоже заинтересовалась борьбой этих двух начал: восторженного, вдохновенного Марусиного и железобетонного, грузного, сонного Катерининого. Она, со своей стороны, сделала попытку зажечь Катерину.

- Ну, ты посмотри: слоны танцуют. Могла ты себе представить, чтобы слоны танцевали? А?

- Да, не слонячье это дело, - со вздохом соглашалась Катерина. - Нешто возможно? А что, барыня, ежели я к обеду пирожки сделаю с ливером? Ничего?

"Ну, брат, тебя не проберешь ничем", - подумала мать и, погладив угасшую дочь по худенькому плечу, сочувственно предложила:

- Может, устала? Домой хочешь?

- Что ж… пойдем домой, - вяло вздохнула Маруся. - Тут осталось одно только отделение. Не стоит его смотреть.

* * *

После обеда зажгли елку.

Огромное пышное дерево, сверху донизу унизанное сверкающими картонажами и игрушками, сияло сотней разноцветных электрических лампочек, спрятанных между густых разлапистых веток.

Гости, войдя в гостиную, ахнули от восторга.

- Чудно! Чудно! Маруся, тебе нравится?

- Да… нравится, - неохотно промямлила увядшая, угрюмая Маруся.

- Что-то она это безо всякого восторга сказала, - засмеялась мать. - Впрочем, она у меня уже девочка большая, и елкой ее не очень-то поразишь.

- А привести сюда малютку, так ведь малютка остолбенеет! - подхватил толстый господин с огненным носом.

- Нету маленьких, - усмехнулась хозяйка дома. - Бог нс посылает. А ты знаешь что, Маруся?.. Приведи сюда Ганьку! Это сынишка нашей кухарки, - объяснила она огненноносому. - Пусть он полюбуется.

Угасшая Маруся вдруг снова вспыхнула и помчалась на кухню.

* * *

Крохотный человек Ганька в розовой рубашке и серых штанах до пят стоял, окруженный толпой взрослых, и, сосредоточенно сопя, глядел на елку.

И все цветные огни и картонажи отражались в его выпуклых серых глазах, а сам он маленький, на неуверенных ногах напоминал серую мышку среди огромных львов и тигров.

Но он стоял мужественно, безо всякого страха и смущения, поддерживаемый сзади у затылка за рубашку большой, сильной, пахучей рукой Марусиной мамы.

- Ну что, Ганя, нравится тебе елка? - допрашивала его Марусина мама, склоняясь к нему своим великолепным станом. - Хорошая елка? Нравится?

И все гости, тешась его оцепенелым видом, тоже наклонялись к нему и, перебивая друг друга, спрашивали:

- Ну что, Ганя, хорошая елка?

- Ну чего ж ты молчишь, Ганечка? - нетерпеливо трясла его за загривок, как кошка котенка, Марусина мама. - Хорошая елка? Нравится?..

Ганя поднял на нее выпуклые осмысленные глазенки и, пощурившись немного, сказал уверенно и веско, самым солидным баском:

- Не, не нравится.

Все ахнули, сдвинулись ближе.

- Ганечка! Ну что ты такое говоришь, подумай!.. Такая елка и вдруг тебе не нравится. Ну почему она тебе не нравится? Ну скажи?

Ганя опустил голову, посопел немного и сказал полузадумчиво, полусмущенно:

- Паршивая елка!

- Ах, дрянь мальчишка! - с краской негодования на щеках воскликнула хозяйка и дернула своей белой души-стой рукой Ганьку за загривок. - Подумаешь, эта елка ему не нравится! Много он елок видел на своем веку! "Не нравится!"

- Просто дурак, - печально сказал господин с огненным носом. - Пусть проваливает к себе на кухню.

- Маруся, уведи его, - скомандовала мать, оттолкнув Ганьку, солидного, спокойного, серьезного.

Маруся схватила Ганьку за загривок, где начинался ворот розовой рубашки, и повлекла, как кошка своего котенка, к выходу.

- До свиданья, - сказал на прощание Ганька спокойным, уверенным басом.

* * *

Кухня…

За столом сидит муж Катерины Николай и, кряхтя, прихлебывает чай. Катерина сидит напротив него, и на лице у нее написано столько изумления, столько трепета, что, посмотри на нее в эту минуту Маруся, - она осталась бы довольна.

Катерина даже не говорит, она только ахает.

- Ах ты ж, Господи! Ведь поди ж ты, а?

- Вот тебе и поди ж, - подмигивает Николай, любуясь на ее остолбенелое удивление.

- Ах ты ж, чудеса, да и только!

- Вот тебе и чудеса.

- Это ж что ж такое будет, а?

- Вот тебе то и такое.

- Да как же это вышло?! Расскажи еще, помельче, расскажи, как и что.

- Вот тебе, как и что. Приходит, значит, вчера к моему хозяину наша Агафья, руки этак в боки, да и стала резать. "Наплевать, - говорит, - мне на вашу службу! А если, - говорит, - Панька у меня из сундука кремовые платки таскает, так это уж, - говорит, - извините… Такого, - говорит, - закону нет!" Плюнула и ушла!

- Ушла?!

- Ушла. Так вот - плюнула и ушла.

- Это что ж такое будет?! - даже застонала от удивления и трепетного ужаса Катерина.

- Вот тебе и что.

А в углу, за сундуком, сидит Ганька. На коленях у него раскрыта коробка от гильз, а в ней такие богатства, перед которыми и у пушкинского слепого рыцаря забила бы слюна: колпачок от аптечной бутылки, колесико шпоры, дохлый, совсем иссохший майский жук и довольно-таки заржавленное стальное перо.

Ганьки не узнать… Куда и солидность его девалась. Глаза широко раскрыты, блистают восторгом, а из отверстого рта тоненькой ниточкой тянется прозрачная слюна.

В это время на кухню зачем-то заходит сама барыня. Между прочим, она отдает распоряжение насчет ужина, но Ганька прекрасно понимает, что дело не в том… Просто она пришла похвастать чудесной оберткой от карамели, прилипшей к каблуку ее открытой щегольской туфли… 

................................
© Copyright: Аркадий Аверченко

 


 

   

 
  Читать рассказы Аверченко :: arkadiy averchenko.