на главную
 СОДЕРЖАНИЕ:
 
О МАЛЕНЬКИХ ДЛЯ БОЛЬШИХ:
Дети
День делового человека
Грабитель
Вечером
Детвора
Блины Доди
Ресторан
Галочка
Страшный Мальчик
Рассказ для Лягушонка
Красивая женщина
Человек за ширмой
Маня мечтает

ШАЛУНЫ И РОТОЗЕИ:

Предводитель Лохмачев
Индейская хитрость
Преступление
Японская борьба
Деловой мальчик
Сережкин рубль
Синее одеяло
 
Запутанная история
Без елочки
Токарный станок

Уточкин
Спасательные круги
Русские символы
Берегов воспитатель
Лошадиное средство
Семейный очаг
Отец Марьи
Пылесос
Обыкновенная женщина
Инквизиция
В ожидании ужина
О русских капиталистах
Хвост женщины
Деликатные люди

Бритва в киселе
Родители
Соседки
Записки театральной
Волчьи ямы
 
РАССКАЗЫ А.АВЕРЧЕНКО:
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 1
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 2
 
АВЕРЧЕНКО рассказы 3
 
АВЕРЧЕНКО   сатира 4

 
классика юмор сатира:

 
хармс  рассказы 10
хармс  рассказы 20
хармс  рассказы 30
хармс  рассказы 40
хармс  рассказы 50
хармс  рассказы 60
хармс  рассказы 70
хармс  рассказы 80
хармс  рассказы 90
хармс  рассказы100
хармс  анекдоты
вся проза хармса:
 1      3    4

 
рассказы Зощенко:
 20   40   60   80  100
 
120  140  160  180  200
 
220  240  260  280  300
 
320  340  360  380  400

     
АВЕРЧЕНКО  рассказы
ТЭФФИ      рассказы
ДОРОШЕВИЧ  рассказы
С ЧЁРНЫЙ   рассказы
Д ХАРМС    сборник1
Д ХАРМС    сборник2
ЗОЩЕНКО    сборник
 
Сатирикон история 1
Сатирикон история 2
 
О ГЕНРИ  рассказы 1
О ГЕНРИ  рассказы 2
О ГЕНРИ  рассказы 3
О ГЕНРИ  рассказы 4
О ГЕНРИ  рассказы 5
   
А ЧЕХОВ  рассказы 1
А ЧЕХОВ  рассказы 2
А ЧЕХОВ  рассказы 3
А ЧЕХОВ  рассказы 4
     
сборник рассказов 1
сборник рассказов 2
сборник рассказов 3
сборник рассказов 4
сборник рассказов 5
сборник рассказов 6
 
М Зощенко  детям
Д Хармс    детям
С Чёрный   детям
рассказы детям 1
рассказы детям 2
      

Аверченко рассказы: Родители первого сорта: Экзекутор Бурачков

 
 читать рассказы Аркадия Аверченко из цикла "Синее с золотом" (1917)
 
Родители первого сорта

Лениво просматривая старый номер газеты, в которую было завернуто собрание сочинений Пшебышевского, я прочел вслух заметку из хроники происшествий:

- "В выгребной яме дома № 7 по Московскому переулку найден труп младенца с отрезанной головой. Дознание выяснило, что преступление совершено матерью младенца крестьянкой Мценского уезда Авдотьей Межевых, желавшей избавиться от лишней обузы"…

Земский врач Кныш, сидевший у меня, прослушал заметку и сказал:

- Держу пари, что еврейка никогда не сделала бы такой штуки!

- Почему?

- Неужели вы не знаете, что нет на свете народа детолюбивее евреев?..

- Да, но я думаю - любовь в них пробуждается к детям, а не к тем бедным бесформенным комочкам мяса, еле-еле успевшим появиться на свет Божий.

- Ну, нет. Еврей любит своего ребенка до самозабвения в любой момент: при рождении, во все время роста его, любит его даже тогда, когда это уже верзила с окладистой бородой и с полдюжиной собственных детей, не менее горячо любимых. Да вот, хотите, я расскажу вам о трех этапах любви еврея к своему ребенку - этапах, которым я сам был свидетелем.

- Дело. А я вас за это угощу добрым стаканом вина.

- И это дело. Слушайте.

I

рождение ребенка

До сих пор я без тихой умилительной улыбки не могу вспомнить об этом случае.

Был я врачом в маленьком, глухом, невероятно грязном городишке. Представьте себе глубокую осень, темные улицы, грязь по колена, отсутствие средств передвижения, ей-богу, Дантов ад красивее, наряднее и элегантнее. Он по крайней мере вымощен.

Однажды, когда пробило уже 11 часов, что по-тамошнему считается глубокою ночью, - ко мне постучались.

Я поморщился, но открыл дверь и впустил посетителя - худого бледного еврея, одетого в непромокаемый плащ и глубокие калоши.

- Что вам нужно?

- Ой, господин доктор, - ответил он с примесью мрачного юмора, почти всегда характеризующего бедных евреев. - Что мне нужно… Вы спросите - чего мне нужно… Мне все нужно. Но пока, если на минуточку отбросить все остальное - так мне нужно доктора.

- Заболел кто-нибудь?

- Нет. Но жена сегодня, кажется, не прочь родить.

- Так вы бы обратились к повивальной бабке…

- Господин доктор! Вы знаете, где она живет?

- Нет, не знаю.

- Так как же вы хотите, чтобы я знал? Она же ваш коллега, а не мой коллега… Так как же вы хотите, чтобы я ее знал? Какая теперь может быть бабка, когда собаку жалко на улицу поставить. Вы полюбуйтесь на эту погоду! Я рад, что еще до вас добрался…

- Хоть извозчик-то есть у вас?

- Господин доктор! Какой может быть извозчик? У нас на весь город четыре извозчика; так один пьян, у другого лошадь больная, третий уехал в уезд, а четвертого вообще нет на свете.

- Ну, да… однако, согласитесь сами, идти пешком в такую погоду…

- Господин доктор! Вы хотите, я буду плакать, хотите, я стану на колени, хотите…

- Ну ладно, ладно. А обратно вы меня проводите?

- Господин доктор! Я вас на руках понесу, если хотите! Я буду ложиться, если вам нужно перейти через лужу…

- Ну, ну, довольно. Жаль только, что у меня нет глубоких калош…

- Ой, какой же может быть об этом разговор?! Калоши? Нате вам мои калоши! Дождь? Нате вам мое непромокаемое пальто.

- А вы-то сами…

- Ну, на мне есть еще верблюжья куртка. Так, а если бы ее не было? Я бы пошел в рубашке, я голый пошел бы, но доктора бы я до своей жены привел и у меня бы родился ребенок!!!

Через пять минут я, сопровождаемый будущим отцом, закутанный в его клеенчатое пальто и обутый в его колоссальные калоши, уже шагал по вязкой невидимой грязи, по-над стенками невидимых домишек среди непроглядной темноты… Холодный дождь потоками обливал нас, а под ногами шипела, хрипела и чавкала вязкая черная грязь.

- Ой, как тут нехорошо, господин доктор… Дайте мне свою руку… Вот так! Это не лужа даже, а форменное несчастье…

- Слушайте! Да возьмите вы свой плащ… Ведь у меня под ним все равно пальто…

- Что значит - пальто? А пальто не может от дождя попортиться? Железное оно или что?

Я приостановился.

- Что? Калошу потеряли? Дайте я ее вам выниму. Тоже город!

Он был трогателен до слез в своем самоотречении… И вдруг среди непроглядной тьмы послышался чей-то кашель, шлепанье ног и голос:

- Моисей, это ты?

- Ой, Яша! Хорошо, что ты вышел навстречу… Ну, что Берточка?

- Ты прямо лопнешь со смеху: она уже родила! И ребенок здоровенький, и она здоровая, прямо замечательно…

Мой спутник издал радостный крик и сейчас же захлопотал около меня:

- Теперь уже ничего не нужно, господин доктор! Уже слава Богу! Ну, я возьму плащ этот и эти тоже калоши… Бывайте здоровы. И я уже побегу как сумасшедший! Хехе! Так она родила!

Я остался один среди тьмы и дождя. Шаги счастливого отца и неизвестного Яши быстро затихли, и только один торопливый вопрос донесся до меня:

- Мальчик? Девочка? Чего ж ты молчишь?!!

Я стоял среди мрака, обливаемый дождем, без калош, не зная, в какую сторону мне идти, и печально, меланхолически улыбался.

Святой эгоизм! О, если бы мой отец так же радовался моему рождению…

II

ребенок растет

В прошлом году я встретился с одним знакомым оперным певцом, евреем, но тщательно скрывающим свое происхождение.

Он взял себе манеру говорить с московским растягиванием слов и вообще весь свой жизненный путь совершал в стиле богатого барина, аристократа, ради милого барского каприза попавшего на сцену.

- Что вы делали это лето, Борис Михайлович? - спросил я.

- Этого… м-да… Что я делал летом?.. Да так, почтеннейший, мало хорошего… Три недели провел в Ницце, поигрывал в Монте-Карло - скучища! Даже выигрыш не веселит. Потом мы с князем Голицыным объехали на автомобиле южную Италию. Вернулся в Россию, пожил немного на даче у своей царскосельской приятельницы графини Медем, а потом уехал в свое подмосковное имение Горбатово… Тощища!

- Так, так… это хорошо, - улыбнулся я. - Ну а как поживает ваш сынок Миша?

И моментально ленивый тон с барским растягиванием слов как рукой сняло:

- Ой, Миша! Это же прямо-таки замечательное существо, мой Миша! Ой! Это же не ребенок, а прямо феномен! Можете поражаться - но он уже на скрипочке играет! Скрипочку такую я ему купил!!

И сквозь холеное барское лицо международного растакуэра на меня глянуло другое - бледного еврея в непромокаемом пальто, который хотел отнести меня на руках к своему будущему ребенку…

III

ребенок вырос

На улице сгрудилась большая толпа.

Я не мог протиснуться к центру, приковавшему всеобщее внимание, но, когда кто-то громко сказал: "Доктора!

Нет ли здесь доктора?" - толпа почтительно расступилась передо мной.

- Что здесь такое?

- Да вот старый еврей - упал и лежит.

- Мертв?

- Нет, кажись, живой.

Я опустился около лежащего, ощупал его, исследовал, насколько это было удобно, и уверенно сказал:

- Обморок. От голода.

Еврея снесли в ближайшую аптеку. Я привел его в чувство, дал ему коньяку, молока, пару бисквитов и приступил к допросу.

- Сколько дней ничего не ели?

- Три дня.

- Отчего не работали?

- Кому я нужен, старый! Никто не берет. Тоже я работник - один смех.

- Семья есть?

- Сын.

- В Америке? - язвительно спросил я.

- Нет, здесь. В этом городе. Он зубной врач.

- Так. И допускает отца падать на улице в обморок от голода. Вы с ним в ссоре?

- Нет.

- Значит, он - негодяй?

- Ой, что вы говорите… Это замечательный человек!

- Он тоже нищенствует?

- Не дай Бог. Он снял себе очень миленькую квартирку…

- Вы у него просили помощи?

- Нет.

- Вы думаете, что отказал бы?

- Сохрани Боже! Он отдал бы мне последнее. Я рассвирепел:

- Так в чем же дело, черт подери, наконец?! Он слабо улыбнулся сухими губами:

- Как же я мог бы брать у него какие-нибудь средства, если он сейчас составляет себе приличный кабинет?! Вы думаете, это легко? А что это за зубной врач без приличного кабинета? Пусть мое дитя тоже имеет себе кабинет…

И снова сквозь старое желтое лицо, изрезанное тысячью морщин, на меня глянуло другое лицо - бледное, молодое - лицо счастливого отца, который брался осенней ночью, в одной рубашке, на руках понести меня к ребенку, которого мы оба еще не знали - лишнему ненужному пришельцу в этот мир слез, скорби и печали…

Экзекутор Бурачков

Еще если бы я рассказывал все нижеследующее со слов других, то можно было бы усомниться в правдивости рассказа; но так как все нижеследующее происходило на моих глазах, то какое же может быть сомнение?

Я ведь знаю не хуже других, что лгать - стыдно.

* * *
На спиритическом сеансе нас было немного, но народ все испытанный: генерал Сычевой, владелец похоронного бюро Синявкин, два брата Заусайловы, хозяйка квартиры, где происходил сеанс, старая дева Чмокина, медиум и я.

Собирались мы в этом составе уже не первый раз, и начало сеанса не предвещало ничего особенно выдающегося: когда медиум заснул, начались стуки, подбрасывание коробки со спичками и обычное довольно немузыкальное треньканье на гитаре.

- Это все скучно! - зевая, сказал Синявкин. - Сегодня для ради сочельника можно было бы ожидать чего- нибудь и получше. Не правда ли, госпожа медиум?

Так как это был перерыв, и женщина-медиум уже пробудилась от своего медиумического сна, она застенчиво поежилась и сказала извиняющимся тоном:

- Можно положить на пол простыню! Дух ее подымет.

- Ну, тоже важная штука! Это и на прошлом сеансе было, и на позапрошлом… Нет, вы нам чего-нибудь побойчей покажите!

- Что ж я могу? - пожала плечами Фанни Яковлевна (так звали медиума). - Вы же сами знаете, что это не от меня зависит!

- Так-то оно так, - разочарованно протянул Синявкин. - Ну-с, приступим.

Притушили свет, и Фанни Яковлевна, глубоко и судорожно вздохнув, почти моментально заснула.

Минуты три мы сидели в глубоком молчании.

Наконец генерал Сычевой спросил сонным сиплым голосом:

- Дух, ты здесь?

Дух стуком ответил:

- Здесь.

- Кто ты такой?

Дух потребовал азбуку. Девица Чмокина монотонно начала:

- А, б, в, г…

Несколько стуков - и мы узнали не только фамилию духа, но и его профессию:

- Экзекутор Бурачков.

- Новый дух, - прошептала Чмокина. - Такого еще не было.

- Зачем ты здесь, дух? - осведомился Синявкин.

- Что за вопрос? Вызвали. Сами же вы вызывали.

- Да мы вызывали не тебя. К нам, обыкновенно, является дух Иды, танцовщицы…

Дух обиженно промолчал.

- Дух, ты здесь?

Дух слабо стукнул.

- Он еще слабенький, - ласково сказал старший брат Заусайлов. - Вы его пока не мучайте. Видите, как медиум дергается.

И продолжал еще более ласково, нежно:

- Ты слабенький еще, Бурачков. Ну, ничего, ничего. Ты усиливайся, голубчик, набирайся силы. Потом Ты нам что-нибудь сделаешь… Сделаешь, Бурачков, а?

- Сделаю, - стукнул дух.

- Ну, вот и умница… Нам спешить некуда, мы подождем. Ты усиливаешься, а?

- Усиливаюсь, - более громко и уверенно отвечал дух.

- Вот и замечательно. Вот и приятно. Ты нам покажешься?

- Постараюсь.

- Вот и хорошо, милый. Старайся, трудись. Бог труды любит. Бурачковым тебя зовут?

- Бурчаковым.

- Ну-ну. Это хорошо. Мы тебя уже любим, Бурачков.

Непосвященному в дебри спиритизма может показаться странным такое беспардонное подмазывание к духу, такое заискивание, такая грубая, ни на чем не основанная лесть. Но дело в том, что после случая с сенатором К., которого дух ударил по голове гитарой, мы все стали чрезвычайно осторожны в своих беседах с духами и старались все время мазать их елеем. Нам это ничего не стоило, а духа умягчало.

- Ты бы, может, показался нам, Бурачков? - проворковала Чмокина. - Конечно, если тебе не трудно…

При слабом свете было видно, как что-то туманное, белое завозилось в углу около рояля, заколебалось и стало сгущаться.

- Дух, что ты делаешь? - спросил генерал.

Дух явственно простучал:

- Я уплотняюсь.

- Ну, Ну. Уплотняйся, голубчик. Это хорошо. Это ты здорово придумал. Уплотнишься, как следует, - и тебе приятно, и нам на тебя посмотреть любопытно.

Дух капризно простучал:

- Молчите.

- Молчим, молчим, - залебезила Чмокина. - Тссс. Тссс, господа. Дух просит молчать.

По мере того как тише становились мы - дух делался все громче и громче; он шелестел нотами на пюпитре, судорожно хватался за крышку рояля, будто вытаскивая свое тело из какого-то узкого, невидимого мешка, и кончил тихим, заглушённым, но довольно схожим с человечьим кашлем.

Белое туманное пятно все густело, темнело и наконец стало настолько непрозрачным, что сквозь него перестали быть видимы предметы на заднем плане.

Это уже не было туманное, расплывчатое пятно.

Это было - тело.

Молчание среди нашего кружка сделалось тяжелым, жутким. Такую материализацию мы видели в первый раз;

…Стул, поставленный около рояля, заскрипел под тяжелым материальным телом… и кашель послышался еще явственнее.

- Ну, что дух, уплотнился? - медовым голосом проурчал Синявкин.

И в ответ на это около рояля раздался уже не стук, а тонкий, какой-то заржавленный и сонный голосок:

- Какой же я дух?.. Хорошего духа нашли.

Все вздрогнули и сдвинулись ближе.

- Тебя зовут экзекутор Бурачков? - дрожащим голосом спросил Сычевой.

- Ну, без хамства, - с неудовольствием отвечал Бурачков, - что это еще за "ты"! Не люблю.

- Вот тебе и материализация, - прошептал трясущимися губами старший брат Заусайлов. - Что-то мне нехорошо делается.

- Вы, господин Бурачков, себя хорошо чувствуете? - спросила деликатная Чмокина, стремясь загладить происшедшее.

- Неважно, - с протяжным вздохом простонал Бурачков. - Очень даже неважно. Холодно мне.

- Генерал! Можно дать ему ваше пальто?

- Ну вот еще, - боязливо и недовольно пролепетал генерал, - А как же я… Ведь пальто с бобровым воротником.

- Но ведь он отдаст. Ведь при дематериализации не возьмет же он его с собой.

- А не зажечь ли свет? - предложил младший Заусайлов, трясясь всем телом…

- Господин Бурачков… Можно зажечь свет?

- Ну, а то что ж… Впотьмах сидеть, что ли?

Щелкнул выключатель.

Фанни Яковлевна сильно втянула ноздрями воздух, вздрогнула и проснулась.

Взоры всех обратились в дальний угол к роялю…

Около него сгорбившись сидел человек с нездоровым землистым цветом лица, одетый в синий поношенный фрак и клетчатые нанковые панталоны со штрипками. Шею охватывал высокий воротник с черным галстуком.

Человек этот был не страшен.

Все встали со своих мест и, боязливо сбившись в кучку, стали подвигаться к нему.

- Ваша фамилия Бурачков? - робко спросил Заусайлов.

Бурачков поднял на нашу компанию свои измученные больные глаза и прохрипел в промежутке между кашлем:

- Ну да же! А то кто? Он самый. Экзекутор.

- Вы знаете, откуда вы явились?

- Не знаю. А что? Как-то я очутился тут, а почему - прямо-таки вот не знаю и не знаю. Холодно тут и беспокойно.

Сгрудившись, все смотрели на эту понурую фигуру и молчали.

- О чем же с ним разговаривать? - недовольно спросил Синявкин. - Что может быть за разговор, если он ничего не помнит.

- Все-таки это замечательно, то, что мы сделали, - весь трепеща от радостного возбуждения, сказал Заусайлов.

- Конечно, замечательно, - поддержал младший. - Этакая материализация! Другие кружки его у нас с руками бы оторвали.

Я осмелился и, бочком приблизившись к Бурачкову, спросил:

- Где вы были раньше - помните?

- Не помню, - лениво промямлил Бурачков. - Что- то у меня нынче голова тяжелая.

- Замечательный случай, - радостно сказала Чмокина. - Совсем живой человек. Послушайте… а где вы живете?

- Тут, - устало сказал Бурачков.

- То есть как это - тут?! Это моя квартира.

- Ваша?

- Ну да. А где вы живете?

- Не знаю. Я думаю, здесь живу. Раз я здесь, значит, здесь и живу. Спать мне хочется.

Все мы снова расселись по стульям и стали молча любоваться на вызванное к жизни произведение рук наших.

- Господа, - спросил Заусайлов-старший. - А он может дематериализоваться?

- Я думаю, - неуверенно сказала Чмокина. - Что ж ему тут делать?..

- Толку с него мало, - скептически заметил Синявкин. - Вызвать вызвали, а он ничего не рассказывает о том, что там. Тоже - дух называется!..

- Не помнит, - примирительно сказал я. - Мне его, в сущности, жалко. Смотрите - сидит и ежится и дрожит от холода. Отправить бы его обратно.

- А не оставить ли его так, как есть, - в интересах науки?

- Ну, какие там интересы науки? Человек ничего не помнит, двух слов сказать не может. Черт с ним! Дематериализуем его - и конец.

У всех было странное, совершенно непонятное тягостное ощущение и тайное желание избавиться от этого чересчур уплотненного призрака.

- Притушите свет, - скомандовал Сычевой. Пусть медиум заснет.

- И верно, - подхватил Заусайлов. - Я думаю, что это даже грешно; то, что мы делаем… Действительно: вызвали человека, а зачем, и сами не знаем.

- Ну и успокойтесь: отправим обратно! - раздраженно сказал Сычевой. - Тушите свет. Медиум, засните!

Все погрузилось в напряженное молчание. Только слышалось напряженное дыхание медиума.

- Дух, ты здесь? - несмело спросила Чмокина.

Ответом было молчание.

- Ты здесь, дух?!

Молчание…

- Ну, слава Богу, исчез. Давайте свет, да и пора расходиться по домам. Я сам не свой.

Щелкнул выключатель.

- Да, - недовольно сказал Сычевой, - исчез… Черта с два исчез! Торчит на том же месте.

Синявкин встал первый, потянулся и сказал:

- Ну, кто как хочет, а я спать пойду. Устал, да и поздно.

- Позвольте! - ахнула девица Чмокина, - а как же он? Ведь он сидит?!

- Да, действительно, - закусил Сычевой свой полуседой ус, - сидит. Хм!.. Ну, знаете что, Аглая Викентьевна?.. Пусть посидит до утра, а там видно будет!

 - То есть как это так? - плаксиво сказала Чмокина. - Я так не хочу! Я - девушка, не забывайте вы этого! И мне, кроме того, страшно одной.

- Да ведь не одна же вы! - утешил Заусайлов-старший. - Он ведь тут тоже будет.

- Спасибо вам за такую компанию! Сами с ним оставайтесь.

- Действительно, это неудобно! - задумчиво сказал Синявкин. - Надо, чтобы он ушел. Послушайте, вы… как вас?.. Бурачков! Ступайте домой.

Бурачков поднял на него свои страдальческие, больные глаза и жалобно простонал:

- Куда же я пойду? Я не знаю, где мой дом. Это, вероятно, и есть мой дом. Мне холодно.

- Нам наплевать на то, что вам холодно. А шататься по чужим домам тоже не фасон! - вспылил Сычевой. - И что вам вообще угодно?

Бурачков испуганно взглянул на сердитого генерала и понурился.

- Я не знаю, куда мне идти! Мне некуда идти.

- Вот тебе! Нажили на свою голову! - раздраженно сказал Синявкин. - А все Заусайлов. "Голубчик, ты уплотняешься? Ну, уплотняйся, уплотняйся!.." Вот он тут и уплотнился. Попробуйте сковырните его теперь!

- Вы зачем здесь? - сердито сказал младший Заусайлов, обращаясь к призраку. - Вам что нужно? Это - ваша квартира? Это - чужая квартира! Вы хотите, чтобы мы полицию позвали? Она вам покажет, как уплотняться!

Бурачков молчал и только испуганно, исподлобья на всех поглядывал.

- Медиумы! - вдруг освирепел генерал. - Чего ж вы смотрите!! Это ваше дело избавить нас от него. Вы вызвали, вы и разделывайтесь, как знаете.

- Я же пробовала, - беспомощно пролепетала Фанни Яковлевна. - Ничего не выходит. Очевидно, он слишком уплотнился… Вы же сами просили…

В глубине комнаты тихо, как обиженный ребенок, плакала девица Чмокина. Ей казалось, что Бурачков никуда не уйдет отсюда и поэтому вся ее налаженная жизнь должна пойти прахом.

Генерал не мог видеть женских слез.

Он почти вплотную приблизился к Бурачкову и бешено гаркнул ему в лицо:

- Пошел вон!!

Бурачков только скорбно улыбнулся и прошептал

- Ну, куда я пойду, ей-Богу?..

Положение создалось невыносимое, все стояли, переминаясь с ноги на ногу, и не знали: уйти ли, бросив хозяйку Чмокину на произвол судьбы, или остаться вместе с ней до утра.

- А не позвать ли полицию? - спросил Синявкин.

- Неприятности могут быть. Ведь паспорта у него нет. Пойдут догадки, всякие подозрения…

- Да уж без паспорта - это не порядок. Еще если ты призрак, так сквозь пальцы могут посмотреть, а уж если уплотнился - тогда ни на что не посмотрят. Пожалуйте на цугундер!..

Я протиснулся поближе к Бурачкову и начал очень дипломатично:

- Скажите, господин Бурачков, а у вас тут, в городе, нет никого знакомых? Постарайтесь вспомнить.

- Позвольте… - призадумался совершенно измученный Бурачков. - Ну конечно же есть! Столоначальник третьего стола Адриан Игнатьич Кокусов… Не изволите знать?

- Кокусов, - дипломатично сказал я, подмигивая своим компаньонам. - Кажется, знаю. Это какой Кокусов? Адриан Игнатьич?

- Ну да, - оживился он. - Это мой большой приятель. Он на Вознесенском в доме номер семь жил.

- Так поздравляю вас, - фальшиво засмеялся я. - Он там и сейчас живет. Я это доподлинно знаю.

- Серьезно?

Он был доверчив, как ребенок.

- Ну, конечно. Ведь он женат?

- А как же. В 1832-м женился на Елене Петровне Гвоздиковой.

- Ну, так и есть! Я его знаю, - вскричал я. - Он мне часто говорил: "Соскучился, говорит, я по Бурачкову. Хоть бы одним глазком его повидать". Он вам будет очень рад.

- Как же, как же, - оживился Бурачков. - Приятели ведь мы. Я у него еще Ванечку крестил.

- Ну, Ванечка уже большой вырос. Совсем мужчина. Все про вас спрашивает. Вы бы навестили их.

- И то пойду, - сказал он, добродушно кивнув мне головой и поднимаясь с места. - И то пойду. Вот-то радость будет… Как же! Адриан Игнатьич… Ведь мы с ним еще с детства!..

Он проковылял в переднюю, надел чью-то барашковую шапку, набросил на плечи поданное мною старое пальто, висевшее в передней без употребления, - и, прихрамывая, покашливая, стал спускаться с лестницы…

Мы стояли у окна и с торжеством глядели на этого допотопного наивного доверчивого чудака, которого удалось так легко сплавить…

* * *

На другой день девица Чмокина позвонила мне по телефону:

- Послушайте! Вы знаете? Ведь он нынче утром ко мне приходил. Слава Богу, меня не было дома и квартира была заперта. Я сказала швейцару, если еще придет - не пускать.

- Конечно, - одобрительно сказал я. - Гоните безо всяких рассуждений.

- Я и сама так думаю. Вы уж помалкивайте о том, что случилось. Мы все сговорились молчать. А то Бог его знает, что может выйти.

* * *

Заметка в газетной хронике происшествий:

"Вчера в Лесном на опушке рощи был замечен висящий на дереве человек. Одет он был в типичный наряд чиновника сороковых годов. Вероятно, один из неудачников-актеров театра миниатюр, которые расплодились теперь, как грибы, а актеров содержат впроголодь. Бедняга, как предполагают, после спектакля побежал и повесился, не успев даже переодеться… Документов при нем не оказалось. Труп отправлен в Обуховскую больницу…" 

................................
© Copyright: Аркадий Аверченко

 


 

   

 
  Читать рассказы Аверченко :: arkadiy averchenko.