НА ГЛАВНУЮ
 СОДЕРЖАНИЕ:
ЧИТАТЬ АВЕРЧЕНКО:
   
СОВЕТЫ МОЛОДЫМ ЛЮДЯМ
Советы полководцам
Хозяйственные советы
Пасхальные советы
Как рассказывать анекдоты
Как иметь успех
 
ОТДЫХ НА КРАПИВЕ
Женщина и негр
Рассказчики
Три случая
Выходец с того света
Филателисты
Зимний вечер в детской
 
РАССКАЗЫ ЦИНИКА
Люди с глазами
Война
Высшая справедливость
Сокровище
Муха
Пять рассказов
Барон Мюнхгаузен
Канитель
Пытка
         


ШУТКА МЕЦЕНАТА  1
Шутка Мецената  2
Шутка Мецената  3
Шутка Мецената  4
Шутка Мецената  5
 
ПОДХОДЦЕВ и ДРУГИЕ  1
Подходцев и другие  2
Подходцев и другие  3
Подходцев и другие  4
Подходцев и другие  5

ЗАПИСКИ ПРОСТОДУШНОГО
Русские женщины
О гробах, тараканах
Благородная девушка
Великое переселение
Язык богов
Прага
Смешное в страшном

 
ЮМОР и САТИРА:
     
АВЕРЧЕНКО рассказы 1
АВЕРЧЕНКО рассказы 2
АВЕРЧЕНКО рассказы 3
АВЕРЧЕНКО   сатира 4
АВЕРЧЕНКО  о детях 5
АВЕРЧЕНКО     дети 6
АВЕРЧЕНКО   читать 7
 
АВЕРЧЕНКО   рассказы
ТЭФФИ       рассказы
ДОРОШЕВИЧ   рассказы
С ЧЁРНЫЙ    рассказы
Д ХАРМС   рассказы 1
Д ХАРМС   рассказы 2
ЗОЩЕНКО   рассказы 1
ЗОЩЕНКО   рассказы 2
ЗОЩЕНКО    фельетоны
 
Сатирикон  история 1
Сатирикон  история 2
   
А ЧЕХОВ   рассказы 1
А ЧЕХОВ   рассказы 2
А ЧЕХОВ   рассказы 3
А ЧЕХОВ   рассказы 4
     
сборник  рассказов 1
сборник  рассказов 2
сборник  рассказов 3
сборник  рассказов 4
сборник  рассказов 5
сборник  рассказов 6

 

Аркадий Аверченко. Пытка. Белая ворона.

 
 Аркадий Аверченко: читайте: произведения из книги: Рассказы циника (1925)
 
Пытка

Восемь лет тому назад, сидя за конторкой перед огромными бухгалтерскими книгами, я получил такую записку:

"Милый Сергей Иванович! Ради всего святого умоляю вас - приезжайте немедленно ко мне. Может быть, вы не будете так на меня негодовать, если узнаете, что я отрываю вас от дела в последний раз. Ваш друг Полина Черкесова".

Было двенадцать часов дня.

"Господи, - недовольно подумал я. - Чего еще этой сумасбродке от меня нужно? Придется ехать".

Услышав мою просьбу об отпуске "на часочек", бухгалтер раскусил зубами невидимый лимон и, изобразив на лице соответствующую мину, сухо сказал:

- Который это раз вы уезжаете среди занятий? Идите, но к часу будьте здесь обязательно. Сами, кажется, знаете, что работы гибель.

* * *

Полина Черкесова снимала крошечный флигелек в глубине большого двора и жила в двух комнатках совершенно одна.

- Здравствуйте, - сказал я, здороваясь. - Какое землетрясение случилось с вами?

Она бледно улыбнулась и усадила меня на оттоманку. Села напротив и, разглядывая собственные руки, сказала:

- Я вас позвала на минутку. Я знаю, вы всегда относились ко мне хорошо, и, я думаю, не сочтете навязчивостью то, что я втайне называю вас своим другом. Как вы знаете, у меня друзей вообще нет… Ну, вот. В последний раз мне захотелось увидеть дружеское лицо.

- Как - в последний? - удивился я.

- Так. Через несколько минут, когда вы уйдете, меня уже не будет на свете.

Я вскочил и схватил ее за руку.

- В своем ли вы уме?!!

Она с тихою улыбкой покачала головой и указала на ящик письменного стола.

- Пузырек уже заготовлен. Надеюсь, вы не будете отговаривать и препятствовать мне. Это решение не случайное, а продуманное в течение долгого времени.

- Да почему? - сердито закричал я. - Что за глупости? Что случилось?

- Особенного ничего. Тоска, одиночество, ничего впереди. О смерти я мечтаю, как об избавлении. И потом - знаете что? Не будем отравлять последних минут пустыми и пошлыми уговорами и спорами. Мне сейчас так хорошо, так легко.

Человек стоит на берегу тихой речки и, вдыхая запах травы, безмятежно любуется видом залитой солнцем полянки и темно-синего дальнего леса на горизонте. Кто-то подкрадывается сзади и вдруг с размаху ударяет созерцателя палкой по затылку…

Сейчас я, приблизительно, был в положении этого выбитого из колеи созерцателя жизни…

- Ну, бросьте! - сказал я неопределенно. - Сейчас просто у вас плохое настроение, а пройдет - и все опять будет хорошо. Здоровая, интересная, молодая женщина - и вдруг такие мрачности. Как не стыдно?! Хотите - пойдем нынче вечером в театр? Она усмехнулась.

- Театр… Ах, как вы меня не понимаете! Теперь театры, и люди, и все человечество так далеко-далеко от меня. Знаете, меня даже уже немного интересует, - что там?

Я совершенно не знал, какого тона мне нужно держаться. Уговаривать, - она на уговоры отвечала только снисходительным покачиванием головы. Принять это все в шутку и, поболтав пять минут о пустяках, уйти, - а вдруг она в самом деле после моего ухода выкинет какую-нибудь непоправимую глупость.

У меня даже мелькнула неопределенная бесформенная мысль: побежать в участок и заявить обо всем околоточному.

- Довольно! - сурово крикнул я. - Все это глупости. Мы сейчас это прекратим.

Я подскочил к письменному столу, выдвинул ящик, схватил какую-то бутылочку с аптекарским ярлыком и через открытое окно вышвырнул ее на каменные плиты двора.

- Что вы делаете? - испуганно вскрикнула она, но сейчас же успокоилась:

- Ребенок! Неужели вы думаете, что дело в этой бутылочке? Через десять минут у меня будет другая, - аптека ведь здесь в десяти шагах.

- Я пойду в аптеку и сделаю заявление, чтобы вам ничего не отпускали.

- Всех аптек не обойдете… Да и, кроме того, у меня в надежном месте припрятан револьвер на самый крайний случай… А веревка? Неужели вы будете сейчас сдирать все шнурки от портьер…

- Зачем вы меня мучаете, - закричал я. - Зачем вы меня позвали?!

- В последний же раз! Неужели вам так трудно пожертвовать одним-единственным часочком? Подумайте: ведь всю вашу остальную жизнь никогда, никогда я не отниму больше у вас времени.

Мы замолчали. Она сидела в кресле, подперев ладонью щеку, я метался по комнате…

- Я не допущу этого!! Я не уйду отсюда. Я не могу допустить, чтобы человек погибал у меня на глазах…

- Ах, - возразила она, - не сегодня, так завтра. Днем раньше, днем позже - это не имеет никакого значения.

"Уйти, что ли? - подумал я. - Кстати, старик бухгалтер, вероятно, уже рвет и мечет, ожидая меня. Ему нет ведь дела до таких вещей. Вместо часа прошло уже полтора… Гм! Может быть, попросить ее обождать до вечера… Глупо как-то".

- Послушайте, - нерешительно сказал я. - Подождите меня до вечера - я хочу поговорить с вами. Ради Бога! Ладно?

Она печально улыбнулась.

- Вам скучно со мной?

Я хотел сказать, что дело не в скуке, а просто истекает срок моего отпуска, и бухгалтер меня заест за то, что я запоздаю со списком дебиторов.

Но тут же я устыдился - около меня умирающий, расстающийся с прекрасной жизнью человек, а я лезу с каким-то списком дебиторов. Как это все мелко и неважно.

"Вам все неважно, - зазвучал у меня в ушах скрипучий голос бухгалтера. - По списку дебиторов нужно сделать к 15-му распределение платежей, а вы, проклятый лентяй, и ухом не ведете".

- Ну, слушайте, - ласково и задушевно сказал я, беря Полину за руку. - Ведь вы этого не сделаете, да? Ну, успокойте меня… В жизни еще может быть столько хороших минут… Обещайте, что мы вечером увидимся!

Она вяло покачала головой:

- К чему? Лучше теперь же покончить - и ладно! "Проклятая баба, - подумал я. - Вот-то послал мне

Господь удовольствие".

Жалость легко и без боя уступила в сердце моем место злости и ненависти к этой женщине.

Сердце сделалось жесткое, как камень.

"Не понимаю я этих людей, - думал я. - Хочешь отравиться - сделай это без грома и шума, без оповещений и освещений бенгальским огнем. Нет, ей обязательно нужно поломаться перед этим, оповестить друзей и знакомых… Она бы еще золотообрезные карточки разослала: "Полина Владимировна Черкесова просит друзей и знакомых на soiree по случаю предстоящего самоубийства через отравление…""

Она сидела в прежней позе, задумчиво опершись на руку и глядя в стену.

"Уйти, - гудело у меня в мозгу. - Но как уйти?" Обыкновенно это не представляет никаких затруднений. Сидишь, сидишь, потом зашевелишься, озабоченно взглянешь на часы и скажешь, вставая: "Ну, я пошел…" или "Ну, поползем, что ли…"

- Куда ж вы, - говорит хозяин. - Посидите еще.

- Нет, надо. Я и так уж засиделся. Завтра, надеюсь, увидимся в клубе или в театре… Да?..

И расстаешься довольный, смягчивший неловкость разлуки перспективой завтрашнего свидания. Я вздохнул и подошел к Полине.

- Ну? Обещаете меня ждать вечером? Даете честное слово?

- Честное слово надо сдержать, - пожала плечами хозяйка. - А я боюсь дать его. К чему эти отсрочки? Отговорить меня не может никто в мире. Позвольте… вы, может быть, спешите по делам? Так идите. Простимся - и я освобожу вас.

"Простимся, - екнуло сердце. - Нет, я никогда не был убийцей! Я не могу ее оставить одну".

"Еще бы, - прошипел отравленный злостью голос бухгалтера. - Список дебиторов, значит, может подождать? Директор его будет делать? Или, может быть, швейцар? Если вам так трудно и тяжело служить, - зачем себя насиловать. Гораздо честнее уйти и не вредить делу".

Две, три, четыре минуты протекли в нудном, тянущем за душу молчании…

Ах, надо же что-нибудь сказать, чтобы отвлечь эту сумасшедшую!

- Прягина давно видели? - спросил я.

- Что? Прягина? Давно. Он, кажется, уехал.

- Говорят, что у него с женой что-то неладно. Опять он у этой немки стал бывать каждый день.

- Что же, с ней и уехал? Или один? Я ответил с излишней готовностью:

- Не знаю, но могу узнать. Хотите завтра узнаю и сообщу вам. Ладно?

 - Нет, зачем же. Мне это не нужно. И потом завтра! (Она иронически улыбнулась.) Вы, кажется, все думаете, что я шутила все это время?

- Ах, не говорите мне об этом!!

Я обвел комнату тоскливым взором и обратил внимание на пятно сырости, проступившее в углу стены, на обоях. Сказать ей об этом, посоветовать переменить квартиру? Она, конечно, улыбнется своей проклятой улыбкой и скажет: "К чему?"

Стенные часы пробили половину третьего.

Это была жестокая мысль, но она пришла мне в голову:

"Тебе-то хорошо: решила отравиться и спокойна! Сидишь… Никуда тебе не надо спешить и никто тебе ничего не скажет, не поднимет скандала… А я все-таки с головой сижу в этой проклятой жизни, и завтра мне будет за сегодняшнюю неявку такая головомойка, что подумать страшно!"

- Ну, не будьте таким скучным, - ласково сказала будущая самоубийца. - Хотите чаю? Самовар стоит горячий.

- Ах, до чаю ли мне! - нервно закричал я.

- Почему? Чай все-таки хорошая вещь.

Она пошла в другую комнату и вернулась с двумя стаканами чаю.

В голову мне лезли только жестокие, чисто механические мысли:

"Сама травиться хочет, умирать собралась, а сама чай пьет. А на службу я уже так опоздал, что и являться не стоит! Я-то вот опоздаю - попаду в историю, а ты, может быть, и не отравишься совсем. Да и странно это как-то. Самоубийство такая интимная вещь, что приглашать в это время гостя и заниматься чаепитием, по меньшей мере, глупо и бестактно! И, кроме того, нужно было бы иметь элементарную догадливость и такт… Раз я прошу отложить до вечера, могла бы пообещать мне это, - чтобы я ушел успокоенный, с чистой совестью. А там можешь и не держать своего слова - твое дело. Но нельзя же меня, черт возьми, меня ставить в такое положение, что уйти невозможно, а сидеть бесполезно".

- Полина Владимировна! - тихо и проникновенно сказал я. - Вы жестоки. Подумали ли вы, кроме себя, и обо мне. В какое ставите вы меня положение… Чего вы от меня ожидали? Неужели думали, что я, услышав о вашем решении, хладнокровно кивну головой и скажу: "Ах, так. Ну, что ж делать… Раз решено - так тому и быть. Травитесь, а мне спешить на службу нужно, меня бухгалтер ждет". Поцелую вашу ручку, расшаркаюсь и уеду, оставив вас наливающей себе в стакан какого-нибудь смертельного зелья. Не могу же я этого сделать!

- Ради Бога, простите! Я знаю, что это вас нервирует, но неужели мое последнее, предсмертное желание - увидеть дружеское лицо - так тяжело для вас? На вашей совести ведь ничего не будет, раз я уже решила сделать это. Вот взглянула на вас, поговорила - и теперь вы можете спокойно уехать, удовлетворенный тем, что скрасили своему ближнему последние минуты.

"Вот дерево-то", - с бешеной злобой подумал я.

Она опустила голову и сняла с юбки приставшую к ней пылинку; потом разостлала на колене носовой платок и стала заботливо и тщательно его разглаживать.

"Зачем разглаживать платок, зачем чистить платье, если думаешь умирать?! Что за суетность…"

"Надо уходить!" - внутренне решил я.

Но никакая "формула перехода к очередным делам" не приходила мне в голову. "Ну-с, я пошел"? - пусто и не соответствует моменту. "Ну-с, прощайте, царство вам небесное"?.. Это логически самое здравое, но кто ж так говорит?

Я выбрал среднее.

- Ну-с, - сказал я, поднимаясь. - Я ухожу, и ухожу в твердой уверенности, что вы одумаетесь и бросите эту мысль. До свидания.

- Прощайте! - сказала она не менее значительно.

- Постойте, я вам дам что-нибудь на память обо мне. Вот, разве кольцо. Оно вам на мизинец будет впору. Все-таки изредка вспомните…

Я швырнул кольцо на пол, схватился за голову и выскочил из передней с тяжелым стоном:

- Не могу! Пропадайте вы, провалитесь с вашими глупостями, с вашими кольцами - я больше не могу. Я измучился!

Выбежав на улицу, я зашагал медленнее.

Шел и думал:

"Мог ли я сделать что-нибудь другое? И если бы я сидел до самого вечера, никакого толку из этого бы не вышло. Раз она относится к этому так спокойно - почему я должен страдать и подвергаться неприятностям?"

А неприятность будет:

"Конечно, я так и знал, отпросились на час, а исчезли на четыре… Я думаю, что до конца месяца вы дотянете, а там…"

И я незаметно окунулся с головой в омут мелких житейских мыслей и гаданий об ожидающих меня передрягах.

Это было восемь лет тому назад, а вчера один из приятелей сообщил мне, между прочим, в длинном письме:

"Помнишь нашу общую знакомую Полину Черкесову? Две недели тому назад она отравилась. Нашли ее уже мертвой…"

Состязание

I

Если кому-нибудь из вас случится попасть на финляндское побережье Балтийского моря и набрести на деревушку Меррикярви (финны думают, что это город), то вы никогда не упоминайте моего имени…

К имени Аркадий Аверченко жители этой деревушки (города?) отнесутся без должного уважения, а пожалуй, даже и выругаются…

* * *

Спорный вопрос - деревушка Меррикярви или город? - я уверен, всегда будет решен в мою пользу…

У финнов - мания величия. Для них изготовить из деревушки город ничего не стоит. Способ изготовления прост: они протягивают между домами ленсмана и пастора телефонную проволоку, и тогда все место, где проделана эта немудрая штука, называется городом, а сама проволока - телефонной сетью.

С такой же простотой, совершенно не понятной для русского человека, устраиваются и общественные библиотеки.

Дачник, гуляя по полю, дочитывает книгу и пару газет, которые были у него в кармане. Дочитав, он, по своему обыкновению и лени, чтобы не таскаться с двойным грузом (книга в руках и книга в голове), - бросает книгу, газеты на землю и уходит домой.

На брошенные дачником драгоценности набредают финны. Сейчас же закипает работа: вокруг книги и газет возводятся стены, сверху покрывают крышей, сбоку над дверьми пишут: "Общественная библиотека города (деревушки?!!) Меррикярви" - и в ближайшее же воскресенье все население уже дымит трубками в этом странном учреждении.

Первое время я совершенно не знал о существовании Меррикярви, так как жил в тридцати верстах от него в деревушке Куомяках.

Мы жили вдвоем: я и моя маленькая яхта, на которой я изредка совершал небольшие прогулки.

Через три дня после моего приезда в Куомяки я узнал, что неисправимые финны назвали сходни, около которых стояла яхта, - "Яхт-клубом", а меня - президентом клуба.

Сначала я хотел отказаться от этого почетного звания, совершенно мною не заслуженного, но потом решил, что если проволока у них называется сетью, то почему я, скромный писатель, не могу быть президентом?

Как бы то ни было, но слава о Куомякском Яхт-клубе и обо мне, как его президенте, разлетелась далеко по окрестностям и долетела до злополучного Меррикярви.

Я не чувствую себя ни в чем виновным - начали-то ведь первые они…


II

Однажды я получил такую бумагу на печатном бланке:

Меррикярвинское общество спорта и содействия

физическому здоровью

Господину президенту Куомякского

Яхт-клуба Аркадию Аверченко

Милостивый государь!

Для поощрения и развития морского спорта Меррикярвинское общество предлагает Вашему яхт-клубу устроить парусные гонки на скорость, избрав конечным пунктом гонок наш город Меррикярви.

Для поощрения и соревнования гг. гонщиков названное меррикярвинское общество со своей стороны предлагает назначить призы: первому пришедшему к нашей пристани - почетный кубок и золотой жетон; второму и третьему - почетные дипломы.

Гонки - в ближайшее воскресенье, в 2 часа дня от отправного пункта.

О согласии благоволите уведомить.

С почтением, председатель Мутонен

Я сейчас же сел и написал ответ:

Куомякский Яхт-клуб

Господину президенту Меррикярвинского

общества спорта и содействия физическому

здоровью - Мутонену

Милостивый государь!

Куомякский Яхт-клуб, обсудив в экстренном заседании Ваше предложение, благодарит Вас за него и принимает его единогласно.

Принося также благодарность за назначение Вами поощрительных призов, имею честь сообщить, что гонки от отправного пункта будут начаты в ближайшее воскресенье, в 2 часа дня.

С почтением, главный президент Аркадий Аверченко.

III

Наступило "ближайшее воскресенье".

Я спокойно позавтракал, около двух часов оделся, сел в свою яхточку и, распустив паруса, не спеша двинулся к загадочному, не знакомому мне городу Меррикярви.

Это было очень милое, тихое плавание.

Так как торопиться было некуда, я весело посвистывал, покуривал сигару и размышлял о величии Творца и разумном устройстве всего сущего.

Встретив рыбачью лодку, я окликнул ее и спросил рыбаков: далеко ли еще до города Меррикярви.

- Лиско, - ответили мне добрые люди. - Be или ри версты.

Финны - удивительный народ: в обычной своей жизни они очень честны и с поразительным уважением относятся к чужой собственности. Но стоит только финляндцу заговорить по-русски, как он обязательно утащит от каждого слова по букве. Спросите его - зачем она ему понадобилась?

Возвратив трем словам три ограбленные у них буквы, я легко мог выяснить, что до Меррикярви "близко: две или три версты".

Действительно, минут через десять у берега вырисовалась громадная гранитная скала, за ней - длинный песчаный берег, а еще дальше - группа домишек и маленькая пристань, усеянная народом и украшенная триумфальной аркой из зелени.

Я бросился к парусам, направил яхту прямо к пристани, повернулся боком - и через минуту десятки рук уже подбрасывали меня на воздух… дамы осыпали меня цветами…

Сами по себе финляндцы очень флегматичны и медлительны, но между ними затесалось несколько петербургских золотушных дачников, которые шумели, производили кавардак и этим подстегивали меррикярвинских исконных граждан…

- Ур-р-ра! - ревели десятки глоток. - Да здравствует Аверченко, первый яхтсмен и победитель! Ур-ра!

Сердце мое дрожало от восторга и гордости. Я чувствовал себя героем, голова моя инстинктивно поднималась выше, и глаза блистали…

О, моя бедная далекая матушка. Почему ты не здесь? Отчего бы тебе не полюбоваться на триумф любимого сына, которого наконец-то оценила холодная равнодушная толпа?!

- А остальные… далеко еще? - спросил меня, когда восторги немного утихли, один дачник.

- А не знаю, право, - чистосердечно ответил я. - Я никого и не видел.

- Ур-ра! - грянули голоса с удвоенным восторгом. Одна девушка поднесла мне букет роз и застенчиво спросила:

- Вы, вероятно, неслись стрелой?

- О нет, сударыня… Я ехал потихоньку себе, не спеша. Никто не хотел верить…

- Дадим ему сейчас приз! - предложил экспансивный дачник. - Чего там ждать других?! Когда-то еще они приедут.

Я попытался слабо протестовать, я указывал на то, что такая преждевременность противна спортивным законам, - восторженная толпа не хотела меня слушать.

- Дайте ему сейчас жетон и кубок!! - ревела чья-то здоровая глотка.

- Дайте ему! Давайте качать его!

В то же время все поглядывали на море и, не видя на горизонте и признака других яхт, приходили все в больший и больший восторг.

Я, наоборот, стал чувствовать некоторое беспокойство и, потоптавшись на месте, отозвал председателя Мутонена в сторону.

- Слушайте!.. - робко прошептал я. - Мне бы нужно… гм… домой вернуться. Некоторые делишки есть, хозяйство, знаете… гм…

- Нет! - крикнул председатель, обнимая меня (все кричали "ура!"). - Мы вас так не отпустим. Пусть это будет противно спортивным правилам, но вы перед отъездом получите то, что заслужили…

Он взял со стола, накрытого зеленым сукном, почетный кубок и жетон и, передав все это мне, сказал речь:

- Дорогой президент и победитель! В здоровом теле - здоровая душа… Мы замечаем в вас и то и другое. Вы сильны, мужественны и скромны. Сегодняшний ваш подвиг будет жить в наших сердцах как еще один крупный шаг в завоевании бурной морской стихии. Вы - первый! Получите же эти скромные знаки, которые должны и впредь поддержать в вас дух благородного соревнования… Ура!

Я взял призы и сунул их в карман, рассуждая мысленно так:

"Как бы то ни было, но ведь я пришел первым?! А раз я пришел первым, то было бы странно отказываться от радушия и доброты меррикярвинских спортсменов. По справедливости, я бы должен был получить и второй приз, так как могу считаться и вторым, но уж Бог с ними".

Сопровождаемый криками, овациями и поцелуями, я вскочил в яхту и, распустив паруса, понесся обратно, а меррикярвинские спортсмены и граждане уселись на скамейках, расположились на досках пристани, спустили ноги к самой воде и принялись терпеливо ждать моих соперников, поглядывая выжидательно на широкое пустынное море…

* * *

Если бы кому-нибудь из читателей пришлось попасть на побережье Балтийского моря, набрести на кучу домишек, именуемую - Меррикярви, и увидеть сидящих на пристани в выжидательной позе членов "меррикярвинского общества спорта и содействия физическому развитию", - пусть он им скажет, что они ждут понапрасну. Пусть лучше идут домой и займутся своими делами.

А то что ж так сидеть-то…

Белая ворона

Он занимался кристаллографией. Ни до него, ни после него я не видел ни одного живого человека, который бы занимался кристаллографией. Поэтому мне трудно судить - имелась ли какая-нибудь внутренняя связь между свойствами его характера и кристаллографией, или свойства эти не находились под влиянием избранной им профессии.

Он был плечистый молодой человек с белокурыми волосами, розовыми полными губами и такими ясными прозрачными глазами, что в них даже неловко было заглядывать: будто подсматриваешь в открытые окна чужой квартиры, в которой все жизненные эмоции происходят при полном освещении.

Его можно было расспрашивать о чем угодно - он не имел ни тайн, ни темных пятен в своей жизни - пятен, которые, как леопардовая шкура, украшают все грешное человечество.

Я считаю его дураком, и поэтому все наше знакомство произошло по-дурацки: сидел я однажды вечером в своей комнате (квартира состояла из ряда комнат, сдаваемых плутоватым хозяином), сидел мирно, занимался, - вдруг слышу за стеной топот ног, какие-то крики, рев и стоны…

Я почувствовал, что за стеной происходит что-то ужасное. Сердце мое дрогнуло, я вскочил, выбежал из комнаты и распахнул соседнюю дверь.

Посредине комнаты стоял плечистый молодец, задрапированный красным одеялом, с диванной подушкой, нахлобученной на голову, и топал ногами, издавая ревущие звуки, приплясывая и изгибаясь самым странным образом.

При стуке отворенной двери он обернулся ко мне и, сделав таинственное лицо, предостерег:

- Не подходите близко. Оно ко мне привыкло, а вас может испугаться. Оно всю дорогу плакало, а теперь утихло…

И добавил с гордой самонадеянностью:

- Это потому, что я нашел верное средство, как его развлечь. Оно смотрит и молчит.

- Кто "оно"? - испуганно спросил я.

- Оно - ребенок. Я нашел его на улице и притащил домой.

Действительно, на диване, обложенное подушками, лежало крохотное существо и большими остановившимися глазами разглядывало своего увеселителя…

- Что за вздор? Где вы его нашли? Почему вы обыкновенного человеческого ребенка называете "оно"?!

- А я не знаю еще - мальчик оно или девочка. А нашел я его тут в переулке, где ни одной живой души. Орало оно, будто его режут. Я и взял.

- Так вы бы его лучше в полицейский участок доставили.

- Ну, вот! Что он, убил кого, что ли? Прехорошенький ребеночек! А? Вы не находите?

Он с беспокойством любящего отца посмотрел на меня.

В это время ребенок открыл рот и во всю мочь легких заорал.

Его покровитель снова затопал ногами, заплясал, помахивая одеялом и выкидывая самые причудливые коленца.

Наконец, усталый, приостановился и, отдышавшись, спросил:

- Не думаете ли вы, что он голоден? Что "такие" едят?

- Вот "такие"? Я думаю, все их меню заключается в материнском молоке.

- Гм! История. А где его, спрашивается, достать? Молока этого?

Мы недоумевающе посмотрели друг на друга, но наши размышления немедленно же были прерваны стуком в дверь.

Вошла прехорошенькая девушка и, бросив на меня косой взгляд, сказала:

- Алеша, я принесла вам взятую у вас книгу лекций профес… Это еще что такое?

 - Ребеночек. На улице нашел. Правда, милый?

Девушка приняла в ребенке деятельное участие: поцеловала его, поправила пеленки и обратила вопросительный взгляд на Алешу.

- Почему он кричит? - строго спросила она.

- Не знаю. Я его ничем не обидел. Вероятно, он голоден.

- Почему же вы ничего не предпринимаете?

- Что же я могу предпринять?! Вот этот господин (он, кажется, понимает толк в этих делах…) советует покормить грудью. Не можем же мы с ним, согласитесь сами…

В это время его взор упал на юную, очевидно только этой весной расцветшую грудь девушки, и лицо его озарилось радостью.

- Послушайте, Наташа… Не могли бы вы… А?

- Что такое? - удивленно спросила девушка.

- Не могли бы вы… покормить его грудью? А мы пока вышли бы в соседнюю комнату… Мы не будем смотреть.

Наташа вспыхнула до корней волос и сердито сказала:

- Послушайте… Всяким шуткам есть границы… Я не ожидала от вас…

- Я не понимаю, что тут обидного? - удивился Алеша. - Ребенку нужна женская грудь, я и подумал…

- Вы или дурак, или нахал, - чуть не плача сказала девушка, отошла к стене и уткнулась лицом в угол.

- Чего она ругается? - изумленно спросил меня Алеша. - Вот вы - человек опытный… Что тут обидного, если девушка покормит…

Я отскочил в другой угол и, пряча лицо в платок, затрясся.

Потом позвал его:

- Пойдите-ка сюда… Скажите, сколько вам лет?

- Двадцать два. А что?

- Чем вы занимаетесь?

- Кристаллографией…

- И вы думаете, что эта девушка может покормить ребенка…

- Да что ж ей… жалко, что ли?

Содрогание моих плеч сделалось до того явным, что юная парочка могла обидеться. Я махнул рукой, выскочил из комнаты, побежал к себе, упал на кровать, уткнул лицо в подушку и поспешно открыл все клапаны своей смешливости. Иначе меня бы разорвало, как детский воздушный шар, к которому приложили горящую папироску…

За стеной был слышен крупный разговор. Потом все утихло, хлопнула дверь, и по коридору раздались шаги двух пар ног.

Очевидно, хозяин и гостья, помирившись, пошли пристраивать куда-нибудь в более надежные руки свое сокровище.

* * *

Вторично я увидел Алешу недели через две. Он зашел ко мне очень расстроенный.

- Я пришел к вам посоветоваться.

- Что-нибудь случилось? - спросил я, заражаясь его озабоченным видом.

- Да! Скажите, что бы вы сделали, если бы вас поцеловала чужая дама?

- Красивая? - с цинизмом, присущим опытности, спросил я.

- Она красивая, но я не думаю, чтобы это в данном случае играло роль.

- Конечно, это деталь, - сдерживая улыбку, согласился я. - Но в таких делах иногда подобная пустяковая деталь важнее главного!

- Ну да! А в случае со мной главное-то и есть самое ужасное. Она оказалась замужем!

Я присвистнул:

- Значит, вы целовались, а муж увидел?!

- Не то. Во-первых, не "мы целовались", а она меня поцеловала. Во-вторых, муж ничего и не знает.

- Так что же вас тревожит?

- Видите ли… Это в моей жизни первый случай. И я не знаю, как поступить? Жениться на ней - невозможно. Вызвать на дуэль мужа - за что? Чем же он виноват? Ах! Это случилось со мной в первый раз в жизни. Запутанно и неприятно. И потом, если она замужем - чего ради ей целоваться с чужими?!

- Алеша!

- Ну?..

- Чем вы занимались всю вашу жизнь?

- Я же говорил вам: кристаллографией.

- Мой вам дружеский совет: займитесь хоть ботаникой… Все-таки это хоть немного расширит ваш кругозор. А то - кристаллография… она, действительно…

- Вы шутите, а мне вся эта история так неприятна, так неприятна…

- Гм… А с Наташей помирились?

- Да, - пробормотал он, вспыхнув. - Она мне объяснила, и я понял, какой я дурак.

- Алешенька, милый… - завопил я. - Можно вас поцеловать?

Он застенчиво улыбнулся и, вероятно вспомнив по ассоциации о предприимчивой даме, сказал:

- Вам - можно.

Я поцеловал его, успокоил, как мог, и отпустил с миром.

* * *

Через несколько дней после этого разговора он робко вошел ко мне, поглядел в угол и осведомился:

- Скажите мне: как на вас действует сирень?

Я уже привык к таинственным извивам его свежей благоухающей мысли. Поэтому, не удивляясь, ответил:

- Я люблю сирень. Это растение из семейства многолетних действует на меня благотворно.

- Если бы не сирень - ничего бы этого не случилось, - опустив глаза вниз, пробормотал он. - Это "многолетнее" растение, как вы называете его, - ужасно!

- А что?

- Мы сидели на скамейке в саду. Разговаривали. Я объяснял ей разницу между сталактитом и сталагмитом - да вдруг - поцеловал!!

- Алеша! Опомнитесь! Вы? Поцеловали? Кого?

- Ее. Наташу.

И, извиняясь, добавил:

- Очень сирень пахла. Голова кружилась. Не зная свойств этого многолетнего растения, не могу даже разобраться: виноват я или нет… Вот я и хотел знать ваше мнение.

- Когда свадьба? - лаконически осведомился я.

- Через месяц. Однако как вы догадались? Она меня… любит!..

- Да что вы говорите?! Какое совпадение! А помните, я прошлый раз говорил вам, что ботаника все-таки выше вашей кристаллографии. О зоологии и физиологии я уже не говорю.

- Да… - задумчиво проговорил он, глядя в окно светлым, чистым взглядом. - Если бы не сирень - я бы так никогда и не узнал, что она меня любит.

* * *

Он сидел задумчивый, углубленный в свои новые, такие странные и сладкие переживания, а я глядел на него, и мысли - мысли мудрого циника - копошились в моей голове.

- Да, братец… Теперь ты узнаешь жизнь… Узнаешь, как и зачем целуются женщины… Узнаешь на собственных детях, каким способом их кормить, а впоследствии узнаешь, может быть, почему жены целуют не только своих мужей, но и чужих молодых человеков. Мир твоему праху, белая ворона!.. 

....................
 Аркадий Аверченко 

 


 

   

 
  Читать Аркадия Аверченко: классика литературы: сатиры и юмора: полные тексты произведений.