НА ГЛАВНУЮ
 СОДЕРЖАНИЕ:
АВЕРЧЕНКО читать:
   
ШУТКА МЕЦЕНАТА  1
Шутка Мецената  2
Шутка Мецената  3
Шутка Мецената  4
Шутка Мецената  5
 
ПОДХОДЦЕВ и ДРУГИЕ  1
Подходцев и другие  2
Подходцев и другие  3
Подходцев и другие  4
Подходцев и другие  5

ЗАПИСКИ ПРОСТОДУШНОГО
Русские женщины
О гробах, тараканах
Благородная девушка
Великое переселение
Язык богов
Прага
Смешное в страшном

         


СОВЕТЫ МОЛОДЫМ ЛЮДЯМ
Советы полководцам
Хозяйственные советы
Пасхальные советы
Как рассказывать анекдоты
Как иметь успех
 
ОТДЫХ НА КРАПИВЕ
Женщина и негр
Рассказчики
Три случая
Выходец с того света
Филателисты
Зимний вечер в детской
 
РАССКАЗЫ ЦИНИКА
Люди с глазами
Война
Высшая справедливость
Сокровище
Муха
Пять рассказов
Барон Мюнхгаузен
Канитель
Пытка
 
ЮМОР и САТИРА:
     
АВЕРЧЕНКО рассказы 1
АВЕРЧЕНКО рассказы 2
АВЕРЧЕНКО рассказы 3
АВЕРЧЕНКО   сатира 4
АВЕРЧЕНКО  о детях 5
АВЕРЧЕНКО     дети 6
АВЕРЧЕНКО   читать 7
 
АВЕРЧЕНКО   рассказы
ТЭФФИ       рассказы
С ЧЁРНЫЙ    рассказы
Д ХАРМС   рассказы 1
Д ХАРМС   рассказы 2
ЗОЩЕНКО   рассказы 1
ЗОЩЕНКО   рассказы 2
ЗОЩЕНКО    фельетоны
 
Сатирикон  история 1
Сатирикон  история 2
   

 

Аверченко. Русские женщины в Константинополе

 
 Аркадий Аверченко: читайте текст из книги: "Записки Простодушного" (1923)
 
Русские женщины в Константинополе

Я спросил своего приятеля, разбитного малого и доку по здешним делам:

- Слушай… Я все вижу только одну уличную, по-моему, очень неприглядную жизнь… А где здесь, например, хорошее русское общество?

- А вот зайдем… Здесь есть за углом кабачок. Вот оно и будет хорошее русское общество.

- В кабаке?

- Ну уж и "в кабаке". Нужно, милый мой, выражаться мягче: "в кабачке", "в ресторанчике"… А то, что это за скифское: "кабак".

Мы подошли к каким-то дверям и… с этих пор мой приятель повел себя крайне странно: расцеловался с бравым швейцаром, дружески пожал руку бородатому буфетчику за стойкой и, усаживаясь за столик, потер руки с тем непередаваемым значением, когда русский человек собирается хватить рюмку водки с подобающей этому напитку закуской:

- Ну-с… Полбутылочки очищенной, селедочку в горчице и балычка с перчиком.

Я осмотрелся. В одном углу за столиком сидела с кавалером известная всему Петербургу Динка-Танцуй, в другом - Манька-Кавардак, в третьем - два именитых столичных шулера, битых в свое время так, что выдубленная кожа на их лицах сделалась нежной и гладкой, как атлас.

- Вот это, по-твоему, хорошее русское общество?! - ахнул я.

- Да не это, чудак. Ты на слуг обрати внимание. Прехорошенькая дама в кокетливом передничке подошла к нам с карточкой.

- Честь имею приветствовать вас, графиня, - изысканно расшаркался приятель. - Позвольте, графиня, представить вам моего друга писателя Простодушного.

- Ну, как же, знаю, - милостливо сказала графиня, протягивая очаровательную ручку. - Когда мой муж был товарищем министра, мы часто в сумерки читали вас вслух. Бывало, заеду к Вольфу…

- Катя, - подошла к графине другая дама с крайне озабоченным видом. - Тебя к седьмому номеру просят. Неси им шницель.

- Поспеют с козами на торг! Потом я вас часто видела в Мариинском на премьерах. У нас был абонемент в третьем ряду, а у вас… Зиночка, запиши, там, пожалуйста, сорок пиастров за камбалу! Однажды даже около Фелисьена, когда мой автомобиль испортился, вы предоставили любезно свой эки… Маруся, смотри, твой гость, кажется, уходит, не заплативши!.. Вот жулье! Да, позвольте! Ведь вы даже танцевали со мной однажды на балу в итальянском посольстве… Пошли ты хозяина к черту, Зинка! Как я пойду в кабинет, когда там все пьяные, как зюзя! Пусть сам принимает заказ! Вы не знакомы? Зинаида Николаевна, баронесса фон Толь. Присаживайся, Зинка. Верите ли, господа, так редко теперь увидишь настоящих культурных людей. Иногда только с нашим швейцаром перекинешься словом…

- Почему… со швейцаром?.. - растерялся я.

- Он бывший профессор Бестужевских курсов.

- Может, и человек у вешалки бывший полковник? - пошутил я.

- Нет, что вы! Генерал. У нас только один буфетчик из разночинцев: бывший настоятель Покровского собора.

Мы еще посидели с полчасика с графиней и баронессой; выпили графинчик водки, поговорили о последнем романе Боборыкина; съели сосиски с капустой; поспорили о Вагнере; закончили чашкой турецкого кофе и обсуждением последних шагов Антанты.

Целуя на прощанье дамам руки, я спросил:

- А ваш супруг, графиня, тоже здесь?

- То есть где? Да, он в Константинополе, но здесь не бывает.

- Тяжело? - тихо спросил я.

- Нет, здешний хозяин не пускает. Мужьям, вообще, вход воспрещен. Как гость, конечно, может, но ему, понимаете ли, не до того: газеты на Пере продает.

Когда мы вышли, приятель мой сказал:

- Ну, вот и повращались в обществе…

Встретил около Токатлиана друга своего Филимона Бузыкина. Правду сказать, это была дружба наполовину: только он считал меня своим другом, я же относился к нему с той холодной унылостью, которая всегда является следствием колебания - пожать ли ему руку или дать пинка в живот.

Звали его Филимон Бузыкин - бывший оптовый торговец бычачьими шкурами и солеными кишками.

Именовал он себя "ходоком насчет женского пола", но в какие места ходил Филимон Бузыкин за этим священным делом, я не рискнул бы указать печатно.

- Писатель! - заревел он наподобие одного из его быков во время операции сдирания шкуры. - Вот здорово! И вы туточки?! Ну, как насчет женского пола?

- Подите к черту, - посоветовал я.

- Нет, серьезно. Вот, знаете, где нашему брату - лафа! Такие, брат, бабеночки, и все русские, и все русские! Княгиня - пожалуйста! Баронесса - пожалуйста!

И, согнувшись в виде буквы "Г", он оглушительно захохотал.

Своим хохотом он занял весь тротуар, потому что тротуары здесь очень узенькие, а буква "Г" вовсе не такая буква, чтобы дать кому-нибудь проход своей верхней перекладиной.

Проходивший англичанин наткнулся на эту живую преграду, постоял, крякнул, смел стеком смешливого Филимона на мостовую и - длинный, прямой, холодный, как палка, - проследовал дальше.

Я разогнул Филимона и попросил его держать себя тише и прямее.

- Ой-же-ж, не могу, до чего тут хорошие бабенки в ресторанчиках!

- Осел вы, - строго сказал я. - Из-за того, что приличные женщины по нужде пошли служить в ресторан, вовсе не надо взвизгивать и икать на всю Перу.

- Приличные?! Ой, вы ж меня уморите. Да любая из них даст вам поцелуйчик! Я одну поцеловал - она так разнежилась: "Ах ты, - говорит, - стюпидик мой, со, - говорит, - ты мое!" - так и режет по-французски.

- Филимон, ты глуп, - нетерпеливо сказал я.

- Я глуп? А хотите, вот сейчас пойдем в эту кабачару - тут есть прехорошенькая. Если не сорву поцелуйчика - я вас угощаю Моэтшандоном, сорву - вы меня. Это был редкий случай, когда честь женщины колебалась на горлышке шампанской бутылки.

Филимон втащил меня в ресторан, плюхнулся за столик и, вертя корявым пальцем, подозвал к себе пышную золотоволосую блондинку в традиционном передничке.

- Маруся! Подь-ка сюды.

- Я не Маруся, - спокойно возразила дама, глядя холодными застывшими глазами поверх головы Филимона Бузыкина.

- А кто же вы? - спросил Филимон, разглядывая ее с тупой раздумчивостью.

- Я - баронесса Тизенгаузен. Меня зовут Елена Павловна.

- А?! Очень приятно. Каково прыгается? Присели бы, а?..

- Не могу, простите. Должна принять заказ на другом столе.

Филимон толкнул меня в бок и обратился к даме чертовски фривольным тоном:

- О, сетт аффре! В таком случае я должен вам сказать два слова по секрету.

Он вскочил, взял растерявшуюся от его бурного натиска даму за локоть и отвел за дверь пустого ка-бинетика.

Первое мгновение там была мертвая тишина, но потом разразился звук, очевидно, поцелуя, - потому что расторопный Филимон ручался мне в этом.

Однако никогда в жизни не приходилось мне слышать более отчетливого поцелуя. За дверью будто сговорились дать мне ясно понять, что пропала моя бутылочка Кор-дон-Вэр'а.

Я вздохнул, печалясь не столько о бутылке, сколько о баронессе…

Дверь отворилась. Мимо меня быстро прошла баронесса и скрылась в буфетной. За ней вышел Филимон, по своему обыкновению цепляясь носком одной ноги за каблук другой.

- Слышали? - спросил он с вялым торжеством в голосе.

- Да. Звук отчетливый. Позвольте, Филимон! Ведь она поцеловала только один раз?

- Один, - с досадой огрызнулся он. - Не сто же. Я больше и не хотел.

- В щеку поцеловала?

- Да, этого… в щечку.

- Странно: один поцелуй, а на щеке пять красных следов.

- Губы накрашены, - угрюмо пробормотал Филимон, глядя в угол.

- Нет… Вы видите, краска все бледнеет и бледнеет… Вот уже и сошла. Нет, это не губная помада, Филимон! В чем же дело, Филимон?

- Отстаньте.

- Позвольте… Пора же суммировать все происшедшее… Что случилось? Человек решил за дверью сорвать у дамы поцелуй. Сказано - сделано. Я услышал за дверью звук. Но звук был один, очень отчетливый звук, а следов на щеке пять. Как же это понять, Филимон, а?..

- А может, у нее рука накрашена, - сказал Филимон, но тут же спохватился, вспыхнул и повесил голову.

- Скверная бабенка, - со вздохом сказал он. - Невоспитанная.

- Ну, что вы! Я ее немного знаю по Петербургу. Она окончила Смольный институт.

- И чему их там в этом институтишке учат? - сердито буркнул Филимон и, постучав согнутым пальцем по столу, гаркнул:

- Эй, гарсон, унь бутыль кордону Веру и апре келкшоз юнь жареный миндаль. Плю вит поворачивайся.

Я налил первый бокал и, не чокаясь с Филимоном, тихо в одиночестве выпил. Выпил за скорбный, покрытый кровью, слезами и грязью, неприветливый путь нынешней русской женщины.

Иди, женщина русская, бреди по колена в грязи. Дойдешь же ты, наконец, или до лучшего будущего, или… до могилы…

Там отдохнешь от жизни.

У меня на глазах стояли слезы.

Надо отдать Филимону справедливость: рассчитывался он за шампанское тоже со слезами на глазах.

Русское искусство*

- Вы?

- Я.

- Глазам своим не верю!

- Таким хорошеньким глазкам не верить - это преступление.

Отпустить подобный комплимент днем на Пере, когда сотни летящего мимо народа не раз толкают вас в бока и в спину, - для этого нужно быть очень светским, чрезвычайно элегантным человеком.

Таков я и есть.

Обладательница прекрасных глаз, известная петербургская драматическая актриса, стояла передо мной, и на ее живом лукавом лице в одну минуту сменялось десять выражений.

- Слушайте, Простодушный! очень хочется вас видеть. Ведь вы - мой старый милый Петербург. Приходите чайку попить.

- А где вы живете?

Во всяком другом городе этот простой вопрос вызвал бы такой же простой ответ: улица такая-то, дом номер такой-то.

Но не таков городишко - Константинополь!

На лице актрисы появилось выражение небывалой для нее растерянности:

- Где я живу?.. Позвольте… Не то Шашлы-Башлы, не то Биюк-Темрюк. А может быть, и Казанлы-Базанлы. Впрочем, лучше дайте мне карандашик и бумажку - я вам нарисую.

Отчасти делается понятной густая толпа, толкущаяся на Пере: это все русские стоят друг против друга и по полчаса объясняют свои адреса: не то Шашлы-Башлы, не то Бабаджан-Османлы.

Выручает обыкновенно карандаш и бумажка, причем отправной пункт - Токатлиан: это та печка, от которой всегда танцует ошалевший русский беженец.

Рисуют две параллельные линии - Пера. Потом квадратик - Токатлиан. Потом…

- Вот вам, - говорила актриса, чертя карандашом по бумаге, - эта штучка - Токатлиан. От этой штучки вы идете налево, сворачиваете на эту штучку, потом огибаете эту штучку - и тут второй дом

- где я живу. Номер 22. Третий этаж, квартира барона К.

Я благоговейно спрятал в бумажник этот странный документ и откланялся.

На другой день, вечером, когда я собирался в гости к актрисе, зашел знакомый.

- Куда вы?

- Куда? От Токатлиана прямо, потом свернуть в одну штучку, потом в другую. Квартира барона К.

- Знаю. Хороший дом. Что ж это вы, дорогой мой, идете в такое историческое место - и в пиджаке.

- Не фрак же надевать!

- А почему бы и нет. Вечером в гостях фрак - самое разлюбезное дело. Все-таки это ведь заграница!

- Фрак так фрак, - согласился я. - Я человек сговорчивый.

Оделся и, сверкая туго накрахмаленным пластроном фрачной сорочки, отправился на Перу - танцевать от излюбленной русской печки.

Если в Константинополе вам известна улица и номер дома, это только половина дела. Другая половина - найти номер дома. Это трудно, потому что 7-й номер помещается между 29-м и 14-м, а 15-й скромно заткнулся между 127-б и 19-а.

Вероятно, это происходит потому, что туркам наши арабские цифры неизвестны. Дело происходило так: решив перенумеровать дома по-арабски, муниципалитет наделал несколько тысяч дощечек с разными цифрами и свалил их в кучу на главной площади. А потом каждый домовладелец подходил и выбирал тот номер, закорючки и загогулины которого приходились ему больше по душе.

Искомый номер 22 был сравнительно приличен: между 24-м и 13-м.

На звонок дверь открыла дама очень элегантного вида.

- Что угодно?

- Анна Николаевна здесь живет?

- Какая?

- Русская. Беженка.

- Ах, это вы к Аннушке! Аннушка! Тебя кто-то спрашивает.

Раздался стук каблучков, и в переднюю выпорхнула моя приятельница, в фартуке и с какой-то тряпкой в руке. Первые слова ее были такие:

- Чего тебя, Ирода, черти по парадным носят?! Не мог через черный ход приттить?!

- Виноват, - растерялся я. - Вы сказали…

- Что сказала, то и сказала. Это мой кум, барыня. Я его допрежь того в Питербурхе знала. Иди уж на кухню, раздевайся там. Недотёпа!

Кухня была теплая, уютная, но не особенно пригодная для моего элегантного фрака. Серая тужурка и каска пожарного были бы здесь гораздо уместнее.

- Ну, садись, кум, коли пришел. Самовар, чать, простыл, но стакашку еще нацедить - возможное дело.

- А я вижу, вы с гран-кокет перешли на характерные,

- уныло заметил я, вертя в руках какую-то огромную ложку с дырочками.

- Чаво? Я, стало быть, тут у кухарках пристроилась. Ничего, хозяева добрые, не забиждают.

- На своих харчах? - деловито спросил я, чувствуя, как на моей голове невидимо вырастает медная пожарная каска.

- Хозяйские. И отсыпное хозяйское.

- И доход от мясной и зеленной имеете?

- Законный процент. (В последнем слове она сделала ударение на "о".) А то, может, щец похлебаешь? С обеда остались. Я б разогрела.

Вошла хозяйка.

- Аннушка, самовар поставь. Во мне заговорил джентльмен.

- Позвольте, я поставлю, - предложил я, кашлянув в кулак. - Я мигом. Стриженная девка не успеет косы заплести, как я его ушкварю. И никаких гвоздей. Вы только покажите: куда насыпать угля и куда налить воды.

- Кто это такой, Аннушка? - спросила хозяйка, с остолбенелым видом разглядывая мой фрак.

- Так, один тут. Вроде как сродственник. Он, барыня, тихий. Ни тебе напиться, ни тебе набезобразить.

- Вы давно знакомы?

- С Петербурга, - скромно сказал я, переминаясь с ноги на ногу. - Аннушка в моих пьесах играла.

- Как… играла? Почему… в ваших?

- А кто тебя за язык тянет, эфиеп, - с досадой пробормотала Аннушка. - Места только лишишься из-за вас, чертей! Видите ли, барыня… Ихняя фамилия

- Простодушный.

- Так чего ж вы тут, господи! пожалуйте в столовую, я вас с мужем познакомлю. Мы очень рады…

- Видала? - заносчиво сказал я, подмигивая.

- А ты меня все ругаешь. А со мной господа за ручку здороваются, к столу приглашают.

С черного хода постучались. Вошел еще один Аннуш-кин гость, мой знакомый генерал, командовавший третьей армией. Он скромно остановился у притолоки, снял фуражку с галуном и сказал:

 - Чай да сахар. Извините, что поздно. Такое наше дело швейцарское.

* * *

Мы сидели в столовой за столом, покрытым белоснежной скатертью. Мы трое: кухарка, швейцар и я.

Хозяин побежал в лавку за закуской и вином, хозяйка на кухне раздувала самовар.

А мы сидели трое - кухарка, швейцар и я - и, сблизив головы, тихо говорили о том, что еще так недавно сверкало, звенело и искрилось, что блистало, как молодой снег на солнце, что переливалось всеми цветами радуги и что теперь залилось океаном топкой грязи.

Усталые, затуманенные слезами глаза тщетно сверлят завесу мглы, повешенную Господом Богом… Какая это мгла? Предрассветная? Или это сумерки, за которыми идут ночь, одиночество и отчаяние?

Константинопольский зверинец

- Послушайте, Простодушный, - обратился ко мне приятель. - Хотите посмотреть зверинец?

- А разве в Константинополе есть?

- Есть.

- С удовольствием. Я обожаю зверей.

- Ну, это надо делать с разбором, - наставительно процедил сквозь зубы приятель. - Так пойдем. Сейчас как раз час их кормления.

Конечно, я Простодушный. Но не до такой же степени, чтобы не отличить простой обыкновенный зверинец от простого ресторана.

А место, куда привел меня приятель, как раз и было препошлейшим рестораном, в котором если и были звери, то на тарелках и в самом неузнаваемом виде…

- Что ж вы меня дурачите? - строго спросил я. Он усмехнулся в усы.

- Не сердитесь, Простодушный. Уверяю вас, это самый настоящий константинопольский зверинец.

В крайнем случае - паноптикум. Что ни фигура - то редкая зоологическая разновидность.

- Ну, что, например, интересного в том рыженьком с фиолетовым галстуком?

- В нем-то? Да это, если правду сказать, - единственный человек в мире, который ухитрился сам себя за волосы над землей приподнять.

- Но ведь сейчас он не в этом приподнятом состоянии?

- Нет. Опустился порядочно. Но, вообще… Знаете ли, что этот человек ухитрился три года пробыть военнопленным у русских?

- Ничего нет удивительного. Немец?

- Русский.

- Но воевал-то - в рядах немцев?

- В русских рядах.

- Да, тогда это, действительно, что-то странное. Русский - и очутился в русском плену? Может, врет?

- Нет, эту историю я знаю досконально. Видите ли, попал он в качестве русского солдата на передовые позиции. Ну, сами понимаете, - холодно, иногда голодно, а вообще - страшно; стрельба, атаки и прочие жуткие вещи. А тут однажды выслали его часовым в сторожевое охранение. И когда остался парень глухою ночью один, когда между ним и австрийцами не было никакой преграды - такая жуть взяла его, что он чуть не взвыл от страху… Так испугался, что бросил ружье и побежал куда глаза глядят. И вдруг - трах! - наткнулся на что-то. Смотрит - убитый австриец, совсем холодный. Почесал наш воин свой промерзлый затылок, раздел австрийца, надел все это на себя, захватил ружье - и твердыми шагами пошел обратно - прямо в штаб соседнего полка. Набежали наши, схватили, привели: "Ты кто?" - "Славянин. Не желаю воевать. Желаю в плен. Я люблю русских". - "Ну, молодец". Угостили водкой, отослали в тыл, а потом и отправили в Сибирь, в лагерь военнопленных. Три года прожил как у Христа за пазухой.

- Гм… да. Любопытный зверь. А это кто?

- Этот? Тоже штучка. Помните крымскую эвакуацию? Легко было тогда списаться на берег? То-то оно. И рекомендацию требовали, и поручительство, и отзыв о поведении… А он сделал проще: подстерег, когда французская комиссия на пароход приехала, - да и запутался между французами в качестве переводчика. Суетился, переводил - больше всех… Совсем подкупил французов… Те и спрашивают: "А вы тут что делаете?" - "А я, говорит, с вами приехал с берега - родственника хочу взять". - "А вы сами кто такой?" - "Помилуйте, у меня тут свой завод, я его туда инженером пристрою - на тысячу лир в месяц… Он замечательный человек!! Идеальная личность! Я его хочу на всю жизнь обеспечить. Вот и паспорт его - поставьте штемпелечек!" Да и подсунул свой паспорт. Они видят - такое солидное лицо ручается - поставили!

- Да… - задумчиво заметил я. - Вот это я называю самодеятельностью… Сам себя расхвалил, сам себя взял на поруки и сам же себя списал на берег… Ваш зверинец начинает меня заинтересовывать! Что это, например, за редкая черная птица?

- О нем - два слова. Буквально два. Я даже не скажу их, а только покажу визитную карточку.

Приятель бесцеремонно подошел к жгучему брюнету, пестро одетому, попросил визитную карточку и, улыбаясь уголками рта, вернулся ко мне.

- Глядите - характеристика всего в два слова: "Христофор Христолидис - комиссионер удовольствий".

Я даже присвистнул.

- Да разве есть такая профессия?

- Очевидно.

- Ну, какое же удовольствие может доставить мне этот "комиссионер удовольствий"?.. Скажем, для меня лучшее удовольствие, когда я лягу в постель почитать рассказы Андреева или Куприна. Что ж, он будет сидеть около меня и читать?

Приятель рассмеялся.

- Поистине, вы с честью носите свою кличку Простодушного! Нет, Христо - комиссионер совсем не таких буколических удовольствий… Дайте ваше ухо.

- Ну, раз ухо - тогда я понимаю и без уха. Хорошая птица!.. И лицо этакое… выразительное… и клюв на месте… А вон у того господина, наоборот, очень приличный вид.

- Еще бы! Импресарио Шаляпина.

- А-а! Возил Шаляпина?

- Нет, не возил.

- Но вы же говорите: импресарио.

- Видите ли… Он устраивал во всех городах концерты Шаляпина, но ему всегда не хватало одной маленькой подробности: самого Шаляпина.

- Однако это ведь очень густо пахнет тюрьмой…

- Помилуйте, за что же! У него все это было без уголовщины. Скажем, приезжает он в Кременчуг, выпускает афиши: "Концерт Ф. И. Шаляпина" - публика валом валит в кассу, однако там уже аншлаг: все билеты проданы. Все в отчаянии, но тут выходит этакий благодетель - он же самый - и шепчет на ухо тому, другому, третьему: "Есть у меня десятирублевые билетики, да только меньше 15 никак не могу продать". "Голубчик, продайте". Продает. А когда все билеты проданы из-под полы за полуторную цену - новый анонс: "Ввиду болезни Шаляпина концерт отменяется. Деньги за билеты можно получить обратно в кассе". И честно возвращает: на билете - 10, получи 10, на билете - 20, получи 20. До копеечки со всеми расплачивается.

- Черт его знает, - опасливо покосился я на импресарио. - Мы тут сидим, разговариваем, как ни в чем не бывало, а ведь они все не в клетках. На свободе.

И как будто в подтверждение моих слов на меня сзади накинулся один зверь, щелкая зубами и сверкая глазами.

- А-а, - кричал он, - кого я вижу! Сколько лет, сколько зим! Я ведь вас по Питеру еще знаю. Говорят, недурно устроились. Случайно есть замечательно выгодное для вас дело.

- Если замечательно выгодное, - серьезно сказал я, - то заранее иду на него.

- Вот и прекрасно! Видите ли, у меня в Орле есть дом. Так как там большевики, а мне нужны деньжата, то я бы вам его дешево продал. За три тысячи лир. Даже за полторы. Я вам и адрес дам. Дайте пока 500.

- Согласен! - весело вскричал я. - Дом беру. Тем более, что у меня около Орла есть именьице, на которое я не прочь поменять дом. Ваш дом стоит 3000, мое именьице 3200. Доплатите мне 200 лир и забирайте все именьице. Там и адреса не нужно - всякий дурак знает. Спросите "Аверченковку". Коровы есть, павлины.

Но он не слушал. Шептал уже что-то за другим столиком.

Мой приятель смеялся.

- Ничего, - говорил он. - Это не страшно. Иногда даже можно просунуть руку сквозь прутья клетки и пощекотать их за ухом.

Второе посещение зверинца*

- Ваш константинопольский зверинец мне очень понравился, - сказал я, подмигивая опытному приятелю при встрече. - Не сведете ли вы меня туда снова?

- То-то же. Я сразу угадал в вас опытного зоолога. Ну, что с вами делать - пойдем.

В зверинце я увидел почти всех старых знакомых: и "комиссионера удовольствий", и человека, который сам себя поднял за волосы, и того, что в одном случае дал о себе восторженный отзыв… Но кроме этих удивительных прежних экземпляров были и новые, свеженькие.

Осмотрел я сначала грузного, плохо выбритого мужчину с каменным, неискусно высеченным лицом.

- Посмотрите вы на него: как будто ни одной тонкой мысли не может отразиться на его лице - а на самом деле - тонкий психолог! Достоевский по проникновенности в глубины человеческого духа.

- Писатель он, что ли?

- Совсем напротив, как говорят институтки. Каторжная у него профессия.

- Ну, не томите!

- Слушаю-с. Сей муж ходит по Пере и ищет подходящих для дела парочек. Скажем, идет такая, тесно прижавшись друг к другу, он ей все время бубнит вполголоса неиссякаемое, вечное: "Ольга Петровна, знаете ли вы, что ваш образ не дает мне покою: день и ночь стоите вы, прекрасная, чуткая, передо мною"… - "Виноват!" - вдруг раздается сбоку голос "психолога". "Можно на минутку?" - "Что прикажете?" - отрывается от сладких слов в сторону влюбленный. "Психолог" наклоняется к его уху и выразительно шепчет три слова. Понимаете? Три слова!

- Какие?!

- Три слова: "Лиру или в морду!" и у него при этом такое мужественное решительное лицо, что третьего выхода, очевидно, быть не может. Влюбленный сразу соображает все шансы pro и contra: затеешь скандал, получишь пощечину при любимой девушке - одна сторона. Сделать приятное лицо и вручить безболезненно лиру мужественному "психологу" - другая сторона. "С удовольствием", - с напряженной приветливостью отвечает влюбленный, вынимает из бумажника лиру и вручает по принадлежности.

"Кто это?" - спрашивает девушка, когда "психолог" отошел. - "Это? Один мой старый приятель, впавший в бедственное положение. Понимаете, у него тоже есть любимая женщина, которая больна сейчас. Понимаете, не мог не помочь. Он меня растрогал до слез". - "Какой вы добрый", - шепчет умиленно девушка и крепче прижимается к своему спутнику. И все довольны. А "психолог" снова спешит к новой намеченной парочке и снова шелестит его категорический шепот: "Лиру или в морду!"

Я взглянул на стенобитное лицо "психолога". Очевидно, он очень много бил на своем веку. Но и его били немало.

- Следующий экземпляр, - тоном сторожа при клетках, дающего объяснения, продолжал приятель. - Их, собственно, даже двое - видите, рядышком сидят. Но прежде, чем о них, - взгляните на это письмецо!

Я прочитал вынутое им из кармана письмо:

- "Вам пишет женщина, которую вы не знаете, но которая безумно, молниеносно влюбилась в вас. Что вы со мной сделали? Я молода, говорят, очень красива, за мной хвост платонических вздыхателей, но никто мне не нужен с тех пор, как я увидела вас, моя звездочка. Я хочу встретиться с вами! Буду завтра в ресторане "Слон". Подождите меня за бутылкой Кордон-Вэр, бокал которого и я выпью. Вся и всегда ваша - Людмила N…"

- Счастливец вы, - со вздохом зависти сказал я. - Как вас любят женщины!!!

- Черта с два, - грубо перебил опытный. - Я, как дурак, проторчал полтора часа, выпил всю бутылку и ушел!

- Наверное, ее муж не пустил, - утешал я.

- Какой там к черту муж, когда письмо, как я потом выяснил, написано этими двумя фруктами, которые сидят перед вами.

- Но ведь они мужчины?! - простодушно изумился я.

- Ну да. Хозяева ресторана "Слон". Это они таким образом заманивали в свой вертеп публику. Узнавали адреса и катали в день по два десятка таких бильеду. Не щадили ни пола, ни возраста.

- Все-таки они дали вам несколько минут красивого переживания, когда вы ожидали за бутылкой шампанского. А что такое подлинное счастье? Оно заключается в ожидании счастья.

- Ну, вот вам последний экземпляр, и пойдем. Это видите ли, теперь рантье, он тихо и честно живет на проценты с валюты, которую вывез из Крыма, а валюту он получил благодаря успешной конкуренции с двадцатью пятью кошками.

- Поистине, эфенди, я ничего не понимаю!

- В этом вы похожи на тех кошек, которые тоже ничего не понимали. Была, видите ли, у него в Крыму богатая тетка - невероятная кошатница и ханжа. Вся ее жизнь была в двадцати пяти кошках и котах и в хождении в церковь на все обедни, вечерни и заутрени.

И приехал к ней гостить племянник, этот самый хитроумный молодой человек. Видит - кошкам все, ему ничего. Пронюхал даже, что сумасбродная старуха все свое состояние отказала на содержание котов, обойдя племянника. Думал он, думал, целыми днями валяясь на кровати, - и удумал… Снял однажды со стены арапник, пошел во флигель, где коты, несколько раз перекрестился на образ и ну лупить котов арапником по спинам и по мордам… Коты, конечно, кто куда: под столы, на портьеры вскарабкались… И принялся он проделывать эту штуку целых полтора месяца - ежедневно. Как старуха в церковь, он сейчас же арапник со стены, во флигель войдет, истово перекрестится - и ну утюжить по голове, по чем попало. Те опять - кто куда… И вот однажды, когда счел он дрессировку законченной, - приходит к тетке и говорит: "Тетя! Вы человек богомольный… И мне тяжело говорить, тетя, что вы так котов любите, а в них нечистый дух сидит". "Зачем врешь, - возмутилась тетка. - Бедных котиков обижаешь. Откуда там в них нечистая сила?" - "А пойдем во флигель, докажу!" Вошли они, стал он посредине и только перекрестился, как коты - кто куда, под столы, на комод, на портьеры карабкаются - визг, мяуканье, будто действительно в них дюжина бесов! "Видите, тетя!" Разогнала тогда старуха котов, а богомольному племяннику почти все деньги при жизни передала.

Я посмотрел на богомольного племянника: у него было кроткое, мягкое, женственное лицо. Такие лица бывают у каторжников, попавшихся за подделку ассигнаций…

Оккультные тайны Востока*

Прехорошенькая дама повисла на пуговице моего пиджака и мелодично прощебетала:

- Пойдите к хироманту!

- Чего-о-о?

- Я говорю вам - идите к хироманту! Этот оккультизм такая прелесть. И вам просто нужно пойти к хироманту! Эти хироманты в Константинополе такие замечательные!

- Ни за что не пойду, - увесисто возразил я. - Ноги моей не будет… или, вернее, руки моей не будет у хироманта.

- Ну, а если я вас поцелую - пойдете?

Когда какой-либо вопрос переносится на серьезную деловую почву - он начинает меня сразу интересовать.

- Солидное предложение, - задумчиво сказал я.

- А когда пойти?

- Сегодня же. Сейчас.

Фирма оказалось солидная, не стесняющаяся затратами. Пошел.

* * *

Римские патриции, которым надоело жить, перед тем как принять яд, пробовали его на своих рабах.

Если раб умирал легко и безболезненно - патриций спокойно следовал его примеру.

Я решил поступить по этому испытанному принципу: посмотреть сначала, как гадают другому, а потом уже - и самому шагнуть за таинственную завесу будущего. Около русского посольства всегда толчется масса праздной публики.

Я подошел к воротам посольства, облюбовал молодого человека в военной шинели без погон, подошел, попросил прикурить и прямо приступил к делу.

- Бывали вы когда-нибудь у хироманта? - спросил я.

- Не бывал. А что?

- Вы сейчас ничего не делаете?

- Буквально ничего. Третий месяц ищу работу.

- Так пойдем к хироманту. Это будет стоить две лиры.

- Что вы, милый! Две лиры!!! Откуда я их возьму? У меня нет и 15 пиастров.

- Чудак вы! Не вы будете платить, а я вам заплачу за беспокойство две лиры. Только при условии: чтоб я присутствовал при гадании!

Молодой человек зарумянился, неизвестно почему помялся, оглядел свои руки, вздохнул и сказал:

- Ну, что ж… Пойдем. Хиромант принял нас очень любезно:

- Хиромантия, - приветливо заявил он, - очень точная наука. Это не то что какие-нибудь там бобы или кофейная гуща. Садитесь.

На столе лежал человеческий череп. Я приблизился, бесцельно потыкал пальцем в пустую глазницу и рассеянно спросил:

- Ваш череп?

- Конечно, мой. А то чей же.

- Очень симпатичное лицо. Обаятельная улыбка. Скажите, он вам служит для практических целей или просто как изящная безделушка?

- Помилуйте! Это череп одного халдейского мага из Мемфиса.

- А вы говорите - ваш. Впрочем, дело не в этом. Погадайте-ка сему молодому человеку.

Мой новый знакомый застенчиво протянул хироманту правую руку, но тот отстранил ее и сказал:

- Левую.

- Да разве не все равно, что правая, что левая?

- Отнюдь. Исключительно по левой руке. Итак, вот передо мной ваша левая рука… Ну, что ж я вам скажу?.. Вам 52 года…

- Будет. (Мягко возразил мой "патрицианский раб".) Пока только 24.

- Вы ошибаетесь. Вот эта линия показывает, что вам уже немного за пятьдесят. Затем проживете вы до… до… Черт знает что такое?!

- А что? - заинтересовался я.

- Никогда я не видел более удивительной руки и более замечательной судьбы. Знаете ли, до каких пор вы доживете, судя по этой совершенно бесспорной линии?!

- Ну?

- До двухсот сорока лет!!

- Порядочно! - завистливо крякнул я.

- Не ошибаетесь ли вы? - медовым голосом заметил обладатель удивительной руки.

- Я голову готов прозакладывать! Он наклонился над рукой еще ниже.

- Нет, эти линии!!! Что-то из ряду вон выходящее!!! Вот смотрите - сюда и сюда. В недалеком прошлом вы занимали последовательно два королевских престола - один около 30 лет, другой около сорока.

- Позвольте, - робко возразила коронованная особа. - 40 и 30 лет - это уже 70. А вы говорили, что мне и всего-то 52.

- Я не знаю, ничего не знаю, - в отчаянии кричал хиромант, хватаясь за голову. - Это первый случай в моей пятнадцатилетней практике! Ваша проклятая рука меня с ума сведет!!

Он рухнул в кресло, и голова его бессильно упала на стол рядом с халдейским черепом.

- А что случилось? - участливо спросил я.

- Да то и случилось, - со стоном вскричал хиромант, - что когда этот господин сидел на первом троне, то он был умерщвлен заговорщиками!! Тут сам черт ничего не разберет! Умерщвлен, а сидит. Разговаривает!!! Привели вы мне клиента - нечего сказать!!

- Были вы умерщвлены на первом троне? - строго спросил я.

- Ей-Богу, нет. Видите ли… Я служил капитаном в Марковском полку, а что же касается престола…

- Да ведь эта линия - вот она! - в бешенстве вскричал хиромант, тыча карандашом в мирную капитанскую ладонь. - Вот один престол, вот другой престол! А это вот что? Что это? Ясно: умерщвлен чужими руками!

- Да вы не волнуйтесь, - примирительно сказал я.

- Вы же сами говорили, что Его Величество проживет 240 лет. Чего ж тут тревожиться по пустякам? Вы лучше поглядите, когда и от чего он умрет по-настоящему, так сказать - начисто.

- От чего он умрет?.. Позвольте-ка вашу руку… Хиромант ястребиным взглядом впился в капитанскую ладонь, и снова испуг ясно отразился на его лице.

- Ну, что - нетерпеливо спросил я.

- Я так и думал, что будет какая-нибудь гадость,

- в отчаянии застонал хиромант.

- Именно?

- Вы знаете, от чего он умрет? От родов. Мы на минутку оцепенели.

- Не ошибаетесь ли вы? Если принять во внимание его пол, а также тот преклонный возраст, который…

 - "Который, который!!" Ничего не который! Я не мальчишка, чтобы меня дурачить, и вы не мальчишка, чтобы я вам мог врать. Я честно говорю только то, что вижу, а вижу я такое, что и этого молодого человека и меня нужно отправить в сумасшедший дом!! Это сам дьявол написал на вашей ладони эти антихристовы письмена!!

- Ну, уж и дьявол, - смущенно пробормотал молодой человек. - Это считается одной из самых солидных фирм: Кнаус и Генкельман, Берлин, Фридрихштрассе, 345.

Мы оба выпучили на него глаза.

- Господа, не сердитесь на меня… Но ведь я же вам давал сначала правую руку, а вы не захотели. А левая, конечно… Я и сам не знаю, что они на ней вытиснули…

- Кто-о? - взревел хиромант.

- Опять же Кнаус и Генкельман, Берлин, Фридрихш-трассе, 345. Видите ли, когда мне под Первозвановкой оторвало кисть левой руки, то мой дядя, который жил в Берлине, как представитель фабрики искусственных конеч…

Череп халдейского мудреца пролетел мимо моего плеча и, кляцнув зубами, зацепился челюстью за шинель капитана. За черепом полетели две восковые свечи и какая-то древняя книга, обтянутая свиной кожей.

- Бежим, - шепнул я капитану. - А то он так озверел, что убить может.

Бежали, схватившись за руки, по узкому грязному переулку. Отдышались.

- Легко отделались, - одобрительно засмеялся я. - Скажите, кой черт поддел вас не признаться, что ваша левая лапа резиновая, как калоша "Проводник"?

- Да я, собственно, боялся потерять две лиры. Вы знаете, когда пять дней подряд питаешься одними бубликами… А теперь, конечно, я сам понимаю, что ухнули мои две лирочки.

- Ну, нет, - великодушно сказал я. - Вам, Ваше Величество, еще 215 лет жить осталось, так уж денежки-то ой-ой как нужны. Получайте.

* * *

Встретил даму. Ту самую.

- Ну что, были?

- Конечно, был. Аванс отработал честно.

- Ну что же, - с лихорадочным любопытством спросила она. - Что же он вам сказал?

- А вы верите всему, что они предсказывают? - лукаво спросил я.

- Ну, конечно.

- Так он сказал, что с вас причитается еще целый ворох поцелуев.

До чего эти женщины суеверны, до чего доверчивы.

Лото-Тамбола

Оглянитесь назад, на детство - вы вспомните, что в каждом из училищ, в каждой гимназии была такая неожиданно вспыхивающая эпидемия: вдруг - игра в перья! И все мальчишки, все классы с головой уходят в дурацкую игру, ходят, как пьяные, учебники плесневеют, в журналах стройным частоколом вытягивается ряд единиц… Но однажды, во время разгара игры в перья, кто-то, разжевав резинку, на что ушла добрая половина дня, надул воздухом разжеванную массу и причудливо щелкнул ею. И вдруг - первая эпидемия (игра в перья) сразу, как по мановению волшебного жезла, прекратилась, к перьям потеряли всякий интерес, и крупные держатели этих, казалось бы, абсолютных ценностей - сразу потерпели крах…

И вместо перьев - целые ряды безмолвно сидящих за партами мальчишек, с дурацки-благоговейными лицами, с выпученными от напряжения глазами, с механически, как машина, двигающимися челюстями… Это - весь класс заболел новой эпидемией. Это - весь класс жует резину из-за сомнительного наслаждения один раз щелкнуть ею.

* * *

Лица людей, играющих в лото, напоминают мне физиономии мальчишек, жующих целыми часами резину, чтобы один раз щелкнуть ею.

Приходилось мне видеть всякие дурацкие игры, но такой идиотски-бессмысленной, как лото, - целый год ломай голову - не придумаешь.

В чем, собственно, дело? Как начинается лото?

Идет оборотистый человек по улице. Всматривается в выражение лиц прохожих, и приходит ему в голову мысль:

- А ведь почти ни одного умного, одухотворенного лица. Общая печать скудоумия и недомыслия… Надо им, канальям, лото устроить. Пусть играют; самая для них подходящая игра.

Тут же снимает пустое помещение, вешает вывеску, ставит обдирательный аппарат, нанимает вопилыцика и говорит:

- Ну, вы… гуси лапчатые! Идите, обдирать вас буду.

И сразу фабрика начинает работать; публика с физиономиями, как стертые пятаки, втискивается в помещение, обдирательный аппарат с грохотом кружится, вопилыцик вопит, а хозяин ходит от одного к другому и у всех отбирает деньги.

Дураковая психология постигнута в совершенстве: если у дурака просто отнять деньги - он будет плакать и стонать, а если ему посулить, что он на свои три лиры проигрыша может получить сорок лир выигрыша,

- дураковый взгляд заискрится, заблистает, откроет дурак свой кругленький ротик и примется напряженно следить по куску картона, на котором натыканы без всякого смысла и толку цифры, - примется следить: не выиграет ли?

И сидит он так за куском картона час, три, десять

- все свое свободное и несвободное время убухивает на рассматривание унылого бескрасочного куска картона…

А попробуйте сказать дураку:

- Что ты сидишь зря, Васенька? Пошел бы домой, спать…

- Нет, - скажет, - это очень выгодно: позавчера Иван Вахрамеич поставил лиру, а отхватил сразу девять пятьдесят!

Легенда об Иване Вахромеиче поддерживает в нем радужные надежды, а хозяину только этого и надо… То и дело подходит:

- С вас полтинничек.

Будь я сам хозяином и имей я дело не с дураками, а с умными людьми, я просто и честно предложил бы им:

- Вот вы пришли играть в лото… Вносите вы деньги, а я из них каждый раз забираю 20 процентов. Пять игр сыграете - все ваши денежки у меня. Предположим, по десяти раз каждый из вас слазит в карман за деньгами и отдаст их мне все… Так не лучше ли, не проще ли сделать так: вы будете каждый день собираться у меня к условному часу, отдадите все свои деньги, я из них выделю процентов 30, вы их по жребию поделите между собой, как выигрыш, - и ступайте домой. И никакого лото вам не нужно, не нужно торчать в душной и закуренной комнате и до ряби в глазах пялиться на картонную бумажку с бессмысленными цифрами…

Предложи я такую комбинацию - никто на нее не пойдет; и в то же время все делают то же самое - только что больше времени тратится, да лицо после игры приобретает одеревенелое выражение ободранной грабителями мумии из гробницы Фараона: видимость человека есть, внутри все пусто.

* * *

Недавно союзная полиция закрыла все лото.

Но…

Видели ли вы когда-нибудь, как на тоскливом черном пожарище вдруг начинает пробиваться молодая зеленая травка?..

Встречаю приятеля:

- Видели, как тараканы бегают?

- А что?

- Тут в одном доме тараканы бегают.

- Эва, нашли редкость! Я в России сотни домов видел, где тараканы бегают!

- Вы не понимаете! Тут устроены тараканьи бега. Есть старт, тотализатор, цвета жокеев, и бегут живые тараканы. Масса народу собирается играть. Есть верные тараканы! Фавориты!!!

* * *

О, бог азарта - великий бог.

Отнимите у человека карты - он устроит лото; отнимите лото - он зубами уцепится за таракана; отнимите таракана, он…

Да что там говорить: я однажды видел на скамейке Летнего сада няньку с ребенком на руках. Она задумчиво выдергивала у него волосик за волосиком и гадала: "Любит - не любит! Любит - не любит".

Это был азарт любви, той любви, которая может лишить волос даже незаинтересованную сторону…  

....................
 Аркадий Аверченко 

 


 

   

 
  Читать Аверченко.