НА ГЛАВНУЮ
 СОДЕРЖАНИЕ:
АВЕРЧЕНКО читать:
   
ШУТКА МЕЦЕНАТА  1
Шутка Мецената  2
Шутка Мецената  3
Шутка Мецената  4
Шутка Мецената  5
 
ПОДХОДЦЕВ и ДРУГИЕ  1
Подходцев и другие  2
Подходцев и другие  3
Подходцев и другие  4
Подходцев и другие  5

ЗАПИСКИ ПРОСТОДУШНОГО
Русские женщины
О гробах, тараканах
Благородная девушка
Великое переселение
Язык богов
Прага
Смешное в страшном

         


СОВЕТЫ МОЛОДЫМ ЛЮДЯМ
Советы полководцам
Хозяйственные советы
Пасхальные советы
Как рассказывать анекдоты
Как иметь успех
 
ОТДЫХ НА КРАПИВЕ
Женщина и негр
Рассказчики
Три случая
Выходец с того света
Филателисты
Зимний вечер в детской
 
РАССКАЗЫ ЦИНИКА
Люди с глазами
Война
Высшая справедливость
Сокровище
Муха
Пять рассказов
Барон Мюнхгаузен
Канитель
Пытка
 
ЮМОР и САТИРА:
     
АВЕРЧЕНКО рассказы 1
АВЕРЧЕНКО рассказы 2
АВЕРЧЕНКО рассказы 3
АВЕРЧЕНКО   сатира 4
АВЕРЧЕНКО  о детях 5
АВЕРЧЕНКО     дети 6
АВЕРЧЕНКО   читать 7
 
АВЕРЧЕНКО   рассказы
ТЭФФИ       рассказы
С ЧЁРНЫЙ    рассказы
Д ХАРМС   рассказы 1
Д ХАРМС   рассказы 2
ЗОЩЕНКО   рассказы 1
ЗОЩЕНКО   рассказы 2
ЗОЩЕНКО    фельетоны
 
Сатирикон  история 1
Сатирикон  история 2
   

 

Аверченко. Великое переселение народов

 
 Аркадий Аверченко: читайте текст из книги: "Записки Простодушного" (1923)
 
Великое переселение народов

Когда я шел по улице, то случилось так, что этим актером будто кто-то швырнул в меня из окна третьего этажа: так неожиданно налетел он на меня, и едва ли - не сверху.

- Осторожнее, грудную клетку поломаете, - испуганно воскликнул я.

- Простите, не заметил. Задумался.

- Небось, все о дороговизне здешней жизни думаете?..

- Так. Млеко-та от крав гораздо-та драгота.

- Я… вас… не понимаю.

- Я насчет крав. Млеко-та ихнее, говорю, гораздо драго-та.

- Это еще что за арго?

- Болгарский язык. Я теперь по-болгарски учусь.

- На какой предмет?

- В славянские земли еду.

- На какой предмет?

- Петь там буду. Я певец. Петь буду.

- На какой предмет?

- Деньги зарабатывать. Там, говорят, очень выгодно для актеров. Болгары - чудесный народ.

В это время к моему собеседнику подошел другой актер. Поздоровались они:

- Живио.

- Наздар!

- Скро едъм?

- Как тлько блгарскую взу плучу-та.

- Вы тоже едете? - спросил я.

- Обязательно. Все едут: Звонский, Кринский, Брутов, Крутов, Весеньев и Перепентьев.

- Позвольте… Вас я еще понимаю, что вы едете: ваша специальность - балалайка… Так сказать, международный язык! А что там будут делать Брутов и Крутое? Ведь они драматические.

- Драму будут играть.

- Но ведь болгары не понимают по-русски!

- Поймут! Все дело в том, что из пьесы нужно все гласные вымарать и к каждому слову "та" прибавить. Тогда и получится по-болгарски. Сейчас помощник режиссера сидит и вымарывает, актеры даже рады: меньше учить придется. Здраво-та?!

- Крпко здраво, - улыбнулся я.

- Вот видите - вы тоже уже научились. Это ведь быстро! Пресимпатичный язык! Когда едете?

- Я не собираюсь.

- Неужели?! Первого человека вижу, который не едет в славянские земли!

- А что мне там делать?

- Писать будете. Написали рассказ, вычеркнули все гласные, да и марш в газету. Как говорится: марш, марш, генерале наш!

- Вздор! Дурацкая мсль-та!

- Ничего не дурацкая. В славянских землях многи листа излази.

- Чего-о?

- Я говорю: многи листи излази. По-нашему - много газет выходит. А театр, по-ихнему, - позорище.

- Вот видите. А вы едете.

- Да ведь не я один. И Громкий, и Самыкин, и Зуев, и Заворуев - все едут.

- Как Заворуев?! Ведь он не актер!

- А он хорошо на пробке играет. Зажмет пробку в зубы и ну по щекам пальцем щелкать. Любой мотив изобразит.

- Гм… да… Теперь я понимаю, почему театр по-славянски - позорище.

- Самыкин, хотя он и беговой наездник, - у нас он будет знаменитым славянским стрелком.

- Ну, дай ему Бог настрелять побольше.

Подошел к нам Сеня Грызунков, существо, умственный багаж которого не позволил бы своему обладателю и до Кады-Кея без посторонней помощи доехать.

- Здрав буди, - сказал Сеня, здороваясь со мной. - Ну, братцы, поздравьте! Исайя, ликуй. Получил заграничный паспорт и еду в церковнославянские земли!

- Сеничка, - сочувственно сказал я. - Как же ты поедешь в церковнославянские земли… Ведь там, поди, церквей много?..

- Ну, так что ж…

- А вашего брата и в церкви бьют.

- Мой брат и не едет. Он в Совдепии застрял. А мы с Маничкой Овсовой едем. У нее позавчера в половине пятого голос открылся. Настоящая Нежданова. Будем цыганскими романсами работать. Едем я, она и ее тетка. Гайда тройка!

* * *

Пришел я домой, взглянул на карту Болгарии, и сердце у меня сжалось:

- Больно-та мала страна-та. Но тут же и успокоился:

- Это ничего, что страна маленькая, зато сердце у нее великое. Душа гостеприимная.

Вижу отсюда, что пригреет Болгария, по мере возможности, и Громыкина, и Самыкина, и Зуева, и Заворуева.

Трагедия русского писателя*

Меня часто спрашивают:

- Простодушный! Почему вы торчите в Константинополе? Почему не уезжаете в Париж?

- Боюсь, - робко шепчу я.

- Вот чудак… Чего ж вы боитесь?

- Я писатель. И поэтому боюсь оторваться от родной территории, боюсь потерять связь с родным языком.

- Эва! Да какая же это родная территория - Константинополь?

- Помилуйте, никакой разницы. Проходишь мимо автомобиля - шофер кричит: "Пожалуйте, господин!" Цветы тебе предлагают: "Не купите ли цветочков? Дюже ароматные!" Рядом: "Пончики замечательные!" В ресторан зашел - со швейцаром о Достоевском поговорил, в шантан пойдешь - слышишь:



Матреха, брось свои замашки,
Скорей тангу со мной пляши…

Подлинная черноземная Россия!

- Так вы думаете, что в Париже разучитесь писать по-русски?

- Тому есть примеры, - печально улыбнулся я.

- А именно?..

Не отнекиваясь, не ломаясь, я тут же рассказал одну известную мне грустную историю.

О русском писателе

Русский пароход покидал крымские берега, отплывая за границу.

Опершись о борт, стоял русский писатель рядом со своей женой и тихо говорил:

- Прощай, моя бедная истерзанная родина! Временно я покидаю тебя. Уже на горизонте маячат Эйфелева башня, Нотр-Дам, Итальянский бульвар, но еще не скрылась с глаз моих ты, моя старая, добрая, так любимая мною Россия! И на чужбине я буду помнить твои маленькие церковки и зеленые монастыри, буду помнить тебя, холодный красавец Петербург, твои улицы, дома, буду помнить "Медведя" на Конюшенной, где так хорошо было запить расстегай рюмкой рябиновой! На всю жизнь врежешься ты в мозг мне - моя смешная, нелепая и бесконечно любимая Россия!

Жена стояла тут же; слушая эти писательские слова, - и плакала.

* * *

Прошел год.

У русского писателя были уже квартира на бульваре Гренель и служба на улице Марбеф, многие шоферы такси уже кивали ему головой, как старому знакомому, уже у него были свое излюбленное кафе на улице Пигаль и кабачок на улице Сен-Мишель, где он облюбовал рагу из кролика и совсем недурное "ординэр"…

Пришел он однажды домой после кролика, после "ординэр'а", сел за письменный стол, подумал и, тряхнув головой, решил написать рассказ о своей дорогой родине.

- Что ты хочешь делать? - спросила жена.

- Хочу рассказ написать.

- О чем?

- О России.

- О че-ем?!

- Господи Боже ты мой! Глухая ты, что ли? О России!!!

- Galmez-vous, je vous en prie[4]. Что ж ты можешь писать о России?

- Мало ли! Начну так: "Шел унылый, скучный дождь, который только и может идти в Петербурге… Высокий молодой человек быстро шагал по пустынной в это время дня Дерибасовской…"

- Постой! Разве такая улица есть в Петербурге?

- А черт его знает. Знакомое словцо. Впрочем, поставлю для верности Невскую улицу! Итак: "…высокий молодой человек шагал по Невской улице, свернул на Конюшенную и вошел, потирая руки, к "Медведю". "Что, холодно, monsieur?" - спросил метрдотель, подавая карточку. - "Mais oui[5], - возразил молодой сей господин. - Я есть большой замерзавец на свой хрупкий организм!""

- Послушай, - робко перебила жена. - Разве есть такое слово "замерзавец"?

- Ну да! Человек, который быстро замерзает, - суть замерзавец. Пишу дальше: "Прошу вас очень, - сказал тот молодой господин. - Подайте мне один застегай с немножечком poisson bien frais[6] и одну рюмку рабиновку".

- Что это такое - рабиновка?

- Это такое… du водка.

- А по-моему, это еврейская фамилия: Рабиновка - жена Рабиновича.

- Ты так думаешь?.. Гм! Как, однако, трудно писать по-русски!

И принялся грызть перо. Грыз до утра.

* * *

И еще год пронесся над писателем и его женой. Писатель пополнел, округлел, завел свой auto - вообще, та вечерняя газета, где он вел парижскую хронику, - щедро оплачивала его - "сет селебр рюсс"[7].

Однажды он возвращался вечером из ресторана, где оркестр ни с того ни с сего сыграл "Боже, царя храни…". Знакомая мелодия навеяла целый рой мыслей о России…

- О, нотр повр Рюсси![8] - печально думал он. - Когда я приходить домой, я что-нибудь будить писать о наша славненькая матучка Руссия.

Пришел. Сел. Написал:

"Была большая дождика. Погода был то, что называй веритабль петербуржьен[9]. Один молодой господин ходил по одна улица, по имени сей улица: Крещиатик. Ему очень хотелось manger[10]. Он заходишь на Конюшню сесть на медведь и поехать в restaurant, где скажишь: garcon, une tasse de[11] рабинович и одна застегайчик avec[12] тарелошка с ухами…"

* * *

Я кончил.

Мой собеседник сидел, совсем раздавленный этой тяжелой историей.

Оборванный господин в красной феске подошел к нам и хрипло сказал:

- А что, ребятежь, нет ли у кого прикурить цигарки!

- Да, - ухмыльнулся мой собеседник. - Трудно вам уехать из русского города!  

....................
 Аркадий Аверченко 

 


 

   

 
  Читать Аверченко.