Жванецкий: Юмор плюс доброта

М. Жванецкий 2000-е: тексты монологов:
   
Как шутить?
Юмор плюс доброта
Определитель номера
Не кричи «Прощай!»
Автопортрет
Смеркалось
Всё невпопад!
Мусор
Дар
Я и время
Век тела

   
Как шутить?

– Михал Михалыч, научите меня шутить. Ну хотя бы в компании. Дома я обойдусь.

– Ну значит, так. Для этого должно быть хорошее настроение.

Для хорошего настроения необходимо, ну чтоб здоровье там было нормальное, чтоб в семье было все в порядке или чтоб кто-то пошутил до того, как вы вышли из дому.

Или чтоб в стране все было хорошо. В общем, надо прийти в хорошем настроении.

Можно выпить чуть-чуть, но не добавлять.

Выпить, чтоб пошло.

В принципе хорошо, если идет с утра. Тогда, где бы ты ни оказался, будет идти и идти. Значит, хорошее настроение – это раз.

Да, чтоб компания была с юмором. Чтоб было кому смеяться. Об этом нужно позаботиться заранее. И чтоб у вас уже был какой-то авторитет. Либо чтобы первая шутка была удачной. Для этого нужно хорошее настроение.

То есть чтоб со здоровьем было хорошо, в семье было хорошо, в стране было хорошо и чтоб пошло с утра. С утра – это очень важно, чтоб к вечеру быть в хорошем настроении.

Да. Шутка должна родиться тут же. Чтоб не была видна работа ума. Работа ума убивает компанию.

Работа пусть будет видна у стоматолога.

В ответ на вашу шутку.

Ваша шутка произнесена сразу и тихо. Без обдумывания.

Шутите тихо. Чтобы все обратили внимание, должно быть плохо слышно. Но кто-то рядом с вами должен громко захохотать.

Ну как этого добиться, я уже говорил: у вас должно быть хорошее настроение. Для этого должно в семье быть хорошо, в стране быть хорошо, в городе не так все плохо, день – ясным, море – теплым, встречные – не хамы, милиция – не жлобы, желудок с утра молчит. Газеты не пришли. И с утра пошло.

Вы это уже проверяли в потном автобусе. Там уже кто-то вас пнул, чтоб вы не отвлекали его от давки.

Вечером, когда возле вас кто-то громко захохочет, он будет привлекать внимание. Чем вы тише говорите, тем он громче хохочет. У вас теперь нет забот привлекать всеобщее внимание. Он все сделает сам.

Ничто не вызывает такую зависть, как хохот. Ну может, деньги. Да, деньги.

Когда у вас есть деньги, вашим шуткам улыбаются все. Когда же у вас много денег, вашим шуткам все смеются.

Но деньги вызывают смех одобрительный, заискивающий, смех одалживающий или просто любящий смех.

Но не хохот. Хохот обижает мецената. Он понимает, что не заслужил такого, и ему чудится издевка. И всё. Денег нет. Хотя хохот есть.

Хороший смех вызывает хорошая шутка.

Долгий смех вызывает хорошая и веселая шутка.

А нарастающий до визга, до слез, до «у меня плохо с сердцем» – шутка, развивающаяся по спирали.

Для этого у вас должно быть очень хорошее настроение. Ну то есть в стране все хорошо, в городе все хорошо, в трамвае все хорошо, дома все хорошо, на душе все хорошо, а со здоровьем не просто хорошо, а очень хорошо, и коньяк должен быть хорошим, и жизнь интересной, потому что хохот нарастающий, визгливый до самых «не могу» вызывает уже не шутка, а ваша жизнь, заканчивающаяся шуткой.

Если вы хотите вызвать хохот с визгом, вы должны рассказать о себе. Тогда возле вас двое-трое будут падать, визжать, сгибаться, просить вас перестать. Тут уже все не выдержат...

Кроме того, кто шутил до вас – это наш враг. Он будет держаться до последнего. Он будет сидеть спиной и шепотом спрашивать: «Что он сказал?»

Но когда он развернется – все, ваша взяла. На его печальном лице вы прочтете вот эти слова: «Я не могу».

Шутите дальше. Вы должны сломить его. Нет-нет, вашей шутке он не засмеется. Его сломит хохот вокруг. Хохочут все, а он один печален.

Вот тут все скажут: он идиот. У него нет юмора. Это у того, кто веселил всех годами. Тут ваша взяла окончательно. Теперь шутить годами придется вам.

Ну для этого, как я уже говорил, надо всегда иметь интересную жизнь, быть в хорошем настроении, надо, чтоб всегда шло с утра, чтоб всегда собирались люди с юмором и чтоб у вас всегда было прекрасное настроение. Для этого должно быть все хорошо в стране. Инфляции нет. Случай холеры единичный, то есть ниоткуда не заразился и никого не заразил. В городе сухо. На душе хорошо. Хорошо дома, то есть жена, которая пришла утром, заявила, что поняла, что любит вас и что такого мужчины, как вы, больше все-таки нет... Хорошо на работе. Хорошо на юге. Единственное, я не могу подсказать, как именно пошутить в первый раз. Ну это несложно решить на месте.

P. S. Да, чуть не забыл. Дома не шутят. Настоящий шутник – шутит на стороне. Дома он борется за существование. Любая шутка и одинокое веселье мужа указывают на наличие любовницы. Отсюда скандалы, слежка и испорченное настроение, а для вас, как шутника, это опаснее всего.


Юмор плюс доброта

Пусть из норы, куда вы углубились, струится пар. Своей, пусть небольшой...

По мыслям вас узнают.

По женщинам – оценят.

Вы знаете, что первые всегда они.

Они оценщицы!

Они телами обозначают дорогу к ценности.

Мужчины сойдутся позже и попробуют.

А женщины уже здесь побывали и разошлись, облизываясь и улыбаясь.

Мои оценщицы, мои гиены, мои молочные волчицы.

Ты распростертой застаешь ее.

Она распростертым покидает тебя.

Но каков их вкус!

Какое тонкое желанье красоты.

Какая тонкая оценка юмора – «лиричный».

Юмор и доброта.

Вот что она ищет, вот что она считает главным.

В этом душа.

В юморе и доброте.

Мол, там и ум, и благосостояние.

Ну что же, та, что так сказала, великолепна.

Вот и тропа.

Но не все сразу, мужики!

Я побегу.

Узнаю…

Если это правда… про юмор...

Мы бросим временно футбол и штангу, виагру и автоматы, должности и деньги… Нет, нет, не надо с деньгами торопиться.

Вдруг она ошиблась.

Потому что я деньгами довольно многих… Ну, не буду зря трепаться.

Значит, я бегу и узнаю подробно.

Если все так, и им от нас нужна лишь доброта и юмор, я не вернусь.

Если меня нет месяц – это серьезно.

Бросайте всё и по моим следам, по сломанным кореньям, обрывкам брюк бросайтесь вслед.

Там будет хорошо.

Если же я вдруг вернусь – не надо спрашивать.

Готовьте деньги, доллары, браслеты и оставайтесь на местах.

Они увидят.

У них есть способ подавать сигналы.

Они увидят и соберутся.

И будет так, как было.

…Но какова идея?!

Какая красота ума.

Немного юмора и доброты.

Бесплатно всё.

Так распалить мужской бомонд – мужское пролетарское единство.

Тс-с-с!..

Мне кажется, нас слушают.

Я жестами…

Вы здесь…


Я там…

Т-с-с…

Всё!

Пополз.

Определитель номера

С этими определителями номеров жить стало гораздо веселей. У меня звонок, милый женский голосок:

– Алле!.. Кто это?

– А это кто? – говорю я с напором.

– А вы мне звонили…

– Когда? – интересуюсь.

– А только что.

– Да?! И что же я хотел?

– Вы ничего не успели.

– Да.

– Вы, видимо, только позвонили.

– Да.

– А я не успела взять трубку.

– Да.

– Я положила телефон в прихожей, и, пока добежала, вы так быстро отключились.

– Да.

– Надо было чуть подождать. Вы для чего звонили?

– А у вас большая квартира?

– А у вас терпения нет?

– Да. Нетерпелив я. Так вы кто, девушка?

– А вы кому звонили?

– Ну вам же. А теперь вы мне.

– Нет, молодой человек, если вы звонили, значит, вы чего-то хотели.

– Да. Мы все чего-то хотим. Но я не звонил вам.

– Вот же ваш номер у меня высветился.

У нее такой милый голос.

– Да. Я звонил. Я хотел узнать, как вы живете. Куда ходите. Что с вами происходит вечером. Или сегодня или завтра. У вас такой милый голос... Меня зовут Миша. Я вполне...

– А меня Катя… Я сейчас вам перезвоню.

– А как?

– Ну, у меня же есть ваш номер. Я с удовольствием посмотрю на вас.

– Хорошо, Катя, я тогда знаете что буду делать?

– Что?

– Ждать вашего звонка.

– А я расчищу сегодняшний вечер. И сейчас перезвоню.

Я ждал долго.

И еще чуть-чуть.

И понял.

Я же ей не звонил.

У нее высветился не мой телефон. Она просто ошиблась в наборе. Попала в меня.

И я не догадался. И она не догадалась.

И в этом мире цифр мы потерялись навсегда.

Не кричи «Прощай!»

У нас много дверей.

И когда кто-нибудь после обиды кричит: «Прощай, ты меня больше не увидишь!» – он еще появляется на веранде, видит меня в комнате, кивает, появляется у соседей, говорит: «Здравствуйте», врывается в туалет, говорит: «Ой!», появляется на кухне, его спрашивают: «Вам к кому?», вбегает на веранду, видит меня в комнате, плачет… Тогда я вывожу его на улицу, целую прямо в слезы и говорю: «Не кричи “Прощай!”, пока не убедишься».

Автопортрет

Он опасался часов всю жизнь, и они натикали.

Смешно, да?

Скакать, скакать, прыгать, вертеться, целовать, выпивать, писать, читать, плакаться, утешать, улетать, прилетать, зачеркивать, притом стараться не оглядываться.

Главное – не оглядываться.

Ибо столько пройдено.

Столько съедено, столько читано, столько налётано.

Главное – не оглядываться, ибо долгий путь...

И вот оглянулся.

Он там же!..

Смешно, да?

Кому нужно, да?

Кто поймет, да?

Да, да.

Все расстояние от того, что не понял, до того, что понял.

Из слов сделал профессию.

Профессию сделал, специалистом не стал.

Нельзя быть специалистом при словах.

Ты не рассматриваешь опытным глазом чужую слюну и говоришь: «Вот они. Вы больной. Плевать запрещаю, даже чтоб не сглазить. Вот лекарство – семь дней не плевать».

Ты специалист, когда ты видишь, что создала природа, и делишь, и сочетаешь, и находишь...

А здесь ты видишь то, что создал сам.

Какой же ты специалист?

Кроме тебя, никто этого не знает.

Смешно, да?

Письмо:

– Заглянул на ваш сайт – расстроился.

– Прочел ваш ответ – расстроился.

– Прочел ваш вопрос – расстроился.

Не читай – и не расстраивайся. Тьфу!

Ищешь радость.

Идешь, идешь, бежишь, бежишь, летишь, летишь…

Смешно, да?

И люди к тебе все лучше, а ты отступаешь от них в себя.

И раз в неделю выйдешь из себя, и все видят, кто ты на самом деле.

И ты на самом деле такой.

Ты же не стал лучше, ты там же, ты тот же, ты просто меньше говоришь.

Но это ты.

Смешно, да?

А еще эти попытки судорожно набрать эрудицию.

Срочно: Ницше, Спиноза, Шопенгауэр, Павич, Кундера, снова Гоголь, снова Чехов и для досады – детектив.

Ну да, ну все игра в бисер, в чужой, тяжелый, внутренний бисер.

Проникновение за семь печатей.

Проклятия в свой адрес...

И Чехов, Чехов...

Ну как же, для культуры, для языка, для стиля...

Казалось бы, уж сколько читано, уж сколько пройдено. Оглянулся – ты там же.

Как будто не читал.

Хоть бы стал лучше, сволочь.

По-прежнему, чтоб не обидеть, приходит вовремя.

Денег не одалживает ни сам, ни самому.

Прочитанное стирается ввиду ненужности.

Как английский.

Хотя три раза ходил на курсы – «лэгс», «хэнд», «ай си», «май хард» – и ни черта.

Выветрилось, как математика, как пунктуация, как второй юношеский по гимнастике.

Жизнь требует другого.

Отложил книгу, слез с кровати, вышел из читальни – и опять там же на радость Президенту.

Смешно, да?

В «аспекте койки» – как сказал мой друг Ганапольский актрисе Светлане Крючковой – все без изменений!

Курица прожила свое и бульоном укрепила здоровье автора.

Столько сменилось дней рождения!

Столько отмелькало международных женских дней!

Столько просвистело секретарей ЦК и президентов!

И так мало изменилось.

Смешно, да?

Скорый поезд отправился в дорогу, тепловоз гудит, ветер свистит, за окнами мелькает, вышел из вагона – там же.

Смешно!

Игра на время, не на расстояние.

Ты вышел из вагона таким, каким вошел, но встретили тебя уже другие люди.

Здравствуйте, спасибо, что пришли.

Смеркалось

А тут товарищ пришел – без кола, без двора, без денег, без семьи и без одежды.

– Ты так ничего и не достиг, – сказал он мне. – Берись за что-нибудь серьезное. Возьмем меня…

Его брать не хотелось… Кого угодно...

– Тогда возьмем тебя…

Взяли меня и выпили… И обсудили мои дела, мои несчастья, моих детей, мою жену, мой дом, просто потому что они были.

Хотели перейти к нему.

Не перешли… Он не представил предмета обсуждения…

Снова приступили к моим делам.

Пошли в кафе, продолжили.

К нам подсели… За нас платили.

Мы обсудили только половину моих дел.

Мешали. Целовали. Вспыхивали.

Спрашивали:

– Кто это?

Я говорил:

– Мой друг.

Я был весь в блестках от животиков.

– Так нельзя, – сказал он, очищая мое лицо от блесток. – Создай хоть что-нибудь серьезное... Ты гибнешь…

Я ему поверил. Он все прошел… Три дня я пил. Поссорился с женой. Тошнило… Сел за стол и написал: «Смеркалось…»

Потом валялся… Потом пил. Потом валокордин… Потом рассол… Потом отраву одной тетки с ведрами, потом был мануальщик с нехорошими руками, мял тело серое…

От «смеркалось» у меня мутилось, колебалось, и тошнилось, и рвалось… Другого начала так и не придумал…

Смеркалось… Темнело… Розовело… Валялось…

Когда интригами не мыслишь и никого не отравил, не убивал старух от пуза веером из автомата, не давил мужчин бульдозером, не писал сверху на толпу, не занимался сексом в людном месте – пустая жизнь. Ни вспомнить, ни продать.

Конечно, хочется не только выступать, но и руководить, и быть деловым, и строить, и производить, и обучать, лечить.

Но я-то, к сожалению, умею лишь одно.

И, к счастью, это делаю.

Другого нет.

И страдаешь.

И переживаешь.

И тянешься, и учишься, а не умеешь.

И сколько раз я начинал серьезный труд, я выводил: «Смеркалось» – и ждал слов.

Они не приходили.

Или: «Однажды голубым воскресным утром» – и снова ждал.

Уже дошел до стука в дверь.

То есть: «Однажды утром вдруг постучали».

Долго возился со словом «вдруг». Если стучат, конечно «вдруг».

Я уже доходил до фразы: «Знойное лето сменилось дождливой осенью» – и ждал, что подскажет этот необычный оборот.

Кроме продолжения: «Дождливая осень сменилась снежной зимой, прохожие скользили на работу. А на работе все замерзло. Только рассвело – давай смеркаться… То есть смеркалось весь день. Стало опасно... Федор взял разводной ключ и вышел на улицу».

Это уже опасно. Когда выходит Федор, всегда опасно. Даже когда он не выходит, а просто берет разводной ключ.

Сколько он этим ключом натворил… После его ключа не работает кран, телевизор, жена, сосед. Федор сел в тюрьму. Ключ перешел к сыну.

Федор сидит, я сижу. Ждем продолжения.

Смеркалось, мать его… По-прежнему… Нет, светало… Да, светало. Снежная зима сменилась холодной ветреной весной.

А Федор все сидит…

И правильно.

Принесли баланду – выпил.

Картошки вытряс в рот.

Сидит. Ждет, что будет дальше…

И я жду…

Ему хуже, он в тюрьме.

Пора освобождать…

Слова все не идут. Сюжета нет…

А он сидит…

Как я подумаю, что ему еще сидеть и ждать меня…

А я валяюсь на диване, жую, пью кофе, жду вдохновения – а он сидит.

К чертям!

Я так народу перебью невинного…

И эти тоже застыли в поцелуе в саду весной, когда смеркалось…

Уже светает, уже теплеет, а они стоят…

Я даже в их положение не хочу входить.

Столько суток в поцелуе – это ж потом не видеть, не хотеть, не целовать всю жизнь всех женщин…

А тут родители жены приехали… Да нет… Ко мне… Мы тут собрались за столом. А те стоят… А тот сидит. А автор пьет…

Не лезь в чужие судьбы… Пусть сюжетом им будет жизнь. И даст ее им женщина… Они сейчас и пишут, и рожают…

Опять смеркалось – хотя уже я в этом не уверен…

Не смеркалось, а реальный день клонился к вечеру, и солнышко сияло, и море синее, и крики отдыхающих, и все сияет празднично, а я пишу: «Смеркалось» – и тяжелею от натуги…

Ну, что дальше? Но!.. Вперед, кобыла… Ей от вечного «смеркалось» тоже тошно… И Федора бы надо выпустить, и тех двоих...

И ни черта…

Ну пусть стоят… А тот сидит… А автор спит…

Может, приснится... Берег. Ночь. Туман. Маяк. Весло. Багор.

И женщина, укутанная в шаль. Милиция. Патруль. Мужчина схвачен. Юноша в кустах. И на песке предмет, что утром будет найден студентом Гришей.. От чего он и скончается…

Вот от чего?..

Вот от чего?

Опять смеркалось…

Всё невпопад!

Я читал стихи и отвечал на звонки.

Я держал трубку, я читал в трубку.


И вечный бой.

Покой нам только снится.

И пусть ничто не потревожит сны.

Седая ночь,

и дремлющие птицы

Качаются от синей тишины.

– Птенчик, почему же ты не звонишь?

– Почему я не звоню, я звоню.


Простите нас.

Мы до конца кипели,

И мир воспринимали, как бруствер.

Сердца рвались. Метались и храпели.

Как лошади, попав под артобстрел.

. . . . . . . .

– Чего ж ты замолчал?

– Что, читать дальше?…

– Почему не звонил? Что делаешь?

– Ничего. Так…

– Чего это ты странный такой?

– Я не странный.

– Нет. Ты странный. Что произошло?

– Ничего.

– Ты что-то скрываешь.

– Нет, ничего, честное слово.

– Ну, что ты мне скажешь?

– Ничего… – Я прочел в трубку:


...Скажите ...там

чтоб больше не будили.

Пускай ничто

не потревожит сны.

...Что из того,

что мы не победили,

Что из того,

что не вернулись мы?..

. . . . . . . .

– Что ты там делаешь?

– Ничего. Просто…

– Я еду к тебе.

– Понимаешь… Я сейчас…

– Кто у тебя?

– Никого нет. Честное слово.

– Я тебе не верю. У тебя женщина.

– Нет, нет. Честное слово.

– Почему же ты не хочешь, чтобы я приехала?

– Почему я не хочу, я просто… Ну просто. Ну, я же читал тебе только что.

– Всё. Я еду.

– Ну Катя!

– Я еду…

– Приезжай…

Чужая душа…

Мусор

Я создан на потребу.

Для чьего-то удовольствия.

Для чьего-то огорчения.

Сижу в хламе.

Возвращаюсь в хлам.

Создаю мусор и погружаюсь в него.

Засыпаюсь и засыпаю.

Из дневного мусора в вечерний.

И возвращаюсь в свои слова.

Мусор – это то, во что не веришь.

А как все просто оказалось.

Все мертвое.

Компьютеры, автомобили, телевизоры, самолеты.

Всё корпуса, пока ты не войдешь и не заполнишь собою.

Круглое и прямоугольное.

Ты только примешь его форму.

Они продали только форму.

Они кричат нам – заполняй ее собой.

Вы имеете повтор себя.

И даже не повтор себя, а отпечатки своих слов и мыслей.

Но разлинованных, но собранных.

И это всё?

И это всё.

А это значит, что опять я должен в одиночестве без этого всего…

Без этого всего…

Без этого всего…

Без этого всего…

О чем я говорил.

Сидеть под шум волны и думать.

И переживать.

Смотреть на сына и переживать.

Его недетские желания.

Его прыщи.

Его неправду.

Его взгляд на меня.

Защиту его матерью.

Фальшивые звонки друзей.

И перебои пульса.

И шепот: «Мама, мама!»

И боль в своих ногах.

И красоту чужих.

И мысленно оглаживая их округлость.

И то, что они теплые, в отличие от всех фарфоровых и мраморных.

Да, просто теплые, прекрасные и теплые. Чужие.

И у щеки дыхание.

Вдруг. И по щеке губами медленно…

До рта. До губ. До мягких.

Из чужих в родные.

И плечи Митьки, когда он замирает: «Ну тискай, только побыстрей».

И солнце жарит.

И пахнет лес в жару.

И выжженный ковыль.

И разный запах лета севера и юга.

И это все набрать, почувствовать, понять и для чего-то поместить туда, в «компьютер».

И заплатить за форму.

За перелет всех впечатлений, всех несчастий.

Вот вам коробка – заполняйте.

Наполните, опустошая.

Да. Дорого. Заполнить.

Из мусора я отбираю.

Пускай и мне так отберут.

Зачем же мне такой же мусор?

Или нас мало, тех, кто отбирает?..

А ждать никто не хочет.

Все заполняют.

Все сыпят мусор мне в корзину.

Опять, как в древности, написанное превратилось в лепет.

И будем заново взрослеть.

По крайней мере, те, кто должен.

Дар

Этот дар тебе от Бога…

Ты себя им можешь поддерживать и защищать.

Он освежает тебя.

Он вылечивает тебя.

Он делает тебя независимым.

Я не знаю, заслужил ли ты его.

Все, что ты приобрел и достиг, не стоит того, что имеешь с детства.

Через тебя говорят с людьми.

Тебе повезло. Ты сам радуешься тому, что говоришь.

Ты понятен почти каждому.

А кто не понимает, тот чувствует, и чувствует, что не понимает.

Перестань переживать и сравнивать себя.

Или переживай и сравнивай.

Ты и сравниваешь, потому что не понимаешь дара.

И не понимай.

Господи! Как ты проклинаешь свою мнительность, впечатлительность, обидчивость, ранимость.

Как ты проклинаешь себя за вечно пылающее нутро. Эту топку, где мгновенно сгорают все хвалы и долго горят плохие слова.

Как ты проклинаешь память, что оставляет плохое.

Как ты проклинаешь свое злопамятство, свой ужас от лжи.

Ты не можешь простить малую фальшь и неправду, а как людям обойтись без нее?

Ты же сам без нее не обходишься…

Как неприятен ты в своих нотациях и поучениях.

И как сражен наповал ответным поучением.

Как ты труслив в процессе и неожиданно спокоен у результата.

Как ненавистно тебе то, что ты видишь в зеркале.

Ты все время занят собой.

Ты копаешь внутри и не можешь перекопать.

Существует то, что волнует тебя.

И те, что волнуют тебя.

Ты так занят этим, что потерял весь мир.

Ты видишь себя со стороны.

Ты слышишь себя со стороны.

Ты неприятен окружающим, которым достается результат этой борьбы.

Ты внимателен только к тому, что нужно тебе.

Ты вылавливаешь чужую фразу или мысль и не можешь объяснить себе, почему именно ее. Как гончая, как наркоман, как алкаш, ты чуешь запах чьей-то мысли.

И ничего не можешь объяснить.

Ты молчалив и ничтожен за столом.

Все охотятся за тобой, а ты охотишься за каждым.

Но ты профессионал.

Они не подозревают, что твои одежды сшиты из их лоскутов.

К тебе невозможно приспособиться – ты одновременно приспосабливаешься сам. Перевитое вращение червей.

И этого требуешь.

И это ненавидишь.

Ты издеваешься над глупостью, над жадностью.

А кто сказал тебе, что это они?

И кто может существовать без них?

Ты их распознаешь по своему подобию.

Ты передразниваешь манеру собеседника вслух, делая его врагом.

Ты уверен, что разгадываешь обман, от этого обманут и бит сто раз на дню.

Тебе забили рот простым комплиментом и всучили, что хотели.

Не зная, что из всех этих несчастий выгоду извлекаешь ты.

Весь этот ужас дает тебе возможность писать и волновать других.

И весь этот ужас люди называют талантом.

Весь этот ужас переходит в буквы, представляешь!

Просто переходит в буквы, которые передают только то, что могут.

И вызывают ответы.

Хорошие сгорают мгновенно.

Плохие горят долго, сохраняя жар в топке, называемой душой.


P. S. Автор – единственный, кто может стать лучше, прочитав это!

Я и время

Главное для меня – истечение времени.

Хотя время пролетает не мимо меня, а сквозь меня.

Оно выхватывает куски.

Трудно пропускать сквозь себя время.

Как я был счастлив...

Я сказал:

– Толюня, давай сегодня выпьем. Сегодня понедельник.

Он сказал:

– Сегодня воскресенье.

– Сегодня понедельник.

– Сегодня воскресенье, – сказал он.

Разговор стал бессмысленным.

Я позвонил специалистам в университет.

– Да, – сказала вахтерша, – сегодня воскресенье.

Я пил. Я ел. Я был счастлив. Я выиграл у жизни один вечер.

Век тела

Я обречен на роман пожилого с юной.

Как бы я ни старался, что бы ни придумывал, мне не вывернуться из этой мерзости, презираемой обществом заслуженно и откровенно.

Куда же я, мерзавец, денусь?

Пройдя – задень, скажи.

Противная попытка знакомства пожилого с юной. Разврат и возраст тут слились.

Заговори и говори.

И все увидят, как он пристает, и оплетает, и дурманит.

Чем, спрашивается, кроме денег, может быть полезен?

Вино, икра, коньяк?

Что он такого хочет от нее?

Вот именно.

Загадка полная.

Что в ней его прельщает?

Как он берет морщинистой рукой ее ладошку – ужас!

Но у него другой ладони нет.

И пожимать морщинистой рукой ему приходится, и прижимать к морщинистой щеке, и щекотать холодным носом.

Ну нету ничего другого.

Все износилось.

Только голосом и лишь по телефону он может завершить свой умысел.

Уже не мысль, не замысел, а умысел.

Он обречен, куда бы ни пришел: в тусовку, дискотеку, ночной клуб.

Приход зачем-то пожилого человека.

Уход зачем-то пожилого человека – знак всей компании, что можно веселиться.

На танцах старше всех.

В автобусе – садись.

В больнице – свой.

На все, что он вещает, – взгляд пожилого человека.

А кто их любить обязан?

А кто обязан обнимать бесплатно, кроме детей?

А что они такого сделают, чтоб их не только полюбили, но и продолжили любить?

А этот век – не мысли век, а тела.

Век XXI – век короткий.

Короче всех.

Век мысли – бесконечен.

Век тела – сорок лет.

И даже двадцать.

Вычеркиваем детство, старость!

Модели, модели, модели, модели!..

Весь мир заполонили модели.

Хочется подражать.

Но чем и как?

Как научиться этому?..

Вот если б знать чему, то можно было б научиться.

Модели-модели.

А он?

Что б ни сделал он в ответ?

Ответ немолодого человека неинтересен даже пожилым.

Модели-модели!

Галстук от Версаче.

Сорочка от Армани.

Внешность от папы.

Глупость от мамы.

Походка от Гуччи.

И ничего своего.

Модели-модели.

Хочется подражать.

Хочется так выглядеть.

Хочется так одеваться.

Хочется так танцевать.

Все перенять, и ничего своего.

Свое оставить дома.

Неповторимость не нужна.


* * * (кратко)

Что нам надо?!

1. Вкусно есть и быть худым.

2. Мало работать и хорошо зарабатывать.

3. Быть любимым и не любить.

4. Видеть свои советы исполненными кем-то.


Пилотируем

Пилот должен быть молодым, а механик – пожилым.

Давнее правило авиации.

Вот я и говорю:

«Ребята, вы летите. Выворачивайтесь, сражайтесь, рискуйте, но за спиной у вас все должно работать надежно, бесперебойно.

Это буду я».


Нас не так интересует истина, как собственная проницательность.


Любовь и ненависть – одно и то же.

Потому что без этого человека жизнь теряет смысл.


Все лето в Москве погода винно-водочная.

Дождь. Туман.

Чем разгонять стихию?

Одним способом…

Ну, хоть научились.

А то самолеты облака какой-то гадостью посыпали.

Ну и толк? Людям-то что от этого? Какая радость? Хоть и солнце, а погода плохая.

А если целево против тумана примешь... Только четко и целево.

Тут и погода, и настроение...

И туман отступает.


Можно так пытаться утешить бездарного, что слово «успех» приспособить к этим графоманам.

И появляются определения.

Полный успех.

Подлинный успех.

Настоящий успех.

Проверенный успех.

Успех у интеллигенции.

Успех у народа.

Успех у критиков.


Открываешь кран с надписью: «Юмор» – оттуда черт-те что мутно-желтого цвета.


– Для меня, – говорила она остроумно, – лучше заплатить рубль и видеть вас только на сцене.


– Чтоб вы все знали, вторая жена – это протез.


Я не спокойный, граждане. Я молчаливый.


Умом Россию не понять.

Мозги здесь не помогут.

Здесь надо чем-то другим думать.


Есть люди, которые повсюду иностранцы.

Это они – евреи.


Мир настолько тесен, что тот, кто умер, тоже недалеко отъехал.


Что женщина делает днем?

Она ждет вечера.

Что делает мужчина днем?

Он ждет ночи.

Что делает ребенок ночью?

Он ждет утра.

Раздайте им то, что они хотят.


Что можно делать восемь часов подряд?

Только спать и работать.

Кушать, пить, любить, танцевать – невозможно.


Я остановился на показаниях врача, утверждающего, что я здоров.


Вот ведь сатирики – святые люди: вроде у него все есть, а он все выступает и выступает. Что ему еще надо?


Советую жить не торопясь, плыть легкими облаками и в конце пролиться вот таким маленьким дождем.


Если спросят: «Что он пишет?» – скажите: «Тексты к размышлениям».


Кто-то сказал, цитируя меня: «Я не знаю, жив автор или умер. Это неважно».

«Важно, важно! – закричал я, – Очень».


Мне не идет всё, поэтому покупки не вызывают затруднений.


На самом деле мой талант в том, чтобы не говорить те шутки, что вертятся у меня в голове.


– Он не писатель!

– А чего же он пишет?

– Он не пишет. Он доказывает, что он писатель.

– Кому?

– Врагам.

– Разве им можно доказать?

– Нет.

– Тогда у него много работы.


Я сова.

Ободряюсь к вечеру.

Ем ночью.

К старости взбодрюсь окончательно.

Гуляйте, совы, ночь близка!


Да нет… Чего хотел, того добился… Но как мало хотел?!


Этой ночью мне приснилось, что я пою.

Просыпаюсь – полная квартира людей.

А я-то петь не умею.

Такой конфуз был.


– Вы такой талантливый. Мы вас так любим. Как жаль, что вы уезжаете.

– Да нет – я только что приехал.

– Ну что ж... Да, жаль, жаль… Счастливо.


Блеск фальшивых драгоценностей, фальшивых улыбок, фальшивой доброты, фальшивой заботы, фальшивых цветов...

Ура!

Артисты приехали!

 
Вы читали тексты Михаила Жванецкого 2000-х годов:
 
Как шутить?
Юмор плюс доброта
Определитель номера
Не кричи «Прощай!»
Автопортрет
Смеркалось
Всё невпопад!
Мусор
Дар
Я и время
Век тела

 
Классика сатиры и юмора из коллекция юмористических рассказов и монологов: писатель сатирик М. Жванецкий - 2000.

.................
haharms.ru  

 


 
   

 
 Читать онлайн тексты Жванецкого: на haharms.ru