Жванецкий: Они и мы

М. Жванецкий 2000: тексты:
   
Я забираю крик обратно
Шестидесятникам
Они и мы
Роману – 65
Личность
Борец с тишиной
Воспитание
Ушел-пришел. В чем дело?

   
Они и мы

Они лучше нас.

Они моложе нас.

Они красивее нас.

Они подвижнее нас.

Они техничнее нас.

Они веселее нас.

Они толковее нас.

Мы, пожалуй, только остроумнее.

И с этим одним – им, а со всем остальным – нам надо смириться.

И нести каждому свою чушь, как свой крест.


Я забираю крик обратно

В моей записной книжке 66-го года ноября: «Я не хочу быть стариком!.. Я не хочу быть стариком!.. Я не хочу быть стариком!..» Три крика… Сегодня июль 2003-го. И что с того, что не хотел?

Услышал бы меня Господь…

Он точно слышал.

Он просто понял – от какого идиота… Представляю!

Я бы не сел в автомобиль, я б сына не увидел, не посадил за стол сто человек.

Я б моря не увидел из своего окна.

Я бы прохладу летом не включил.

Не знал компьютера.

И не узнал свободы.

И не увидел проводы трех пареньков в Москве.

То главное, что видел в жизни.

Я не прочел бы Оруэлла, Ницше, Пруста.

Себя бы не прочел…

Что делать? За продолжение жизни мы платим старостью. За старость платим смертью…

Кто виноват, что все так дорого?

За право повидать, как взрослым станет сын, услышать, что он скажет, я должен был болеть, лечиться, кашлять. Но я обязан был увидеть другую жизнь.

Отели, яхты, переполненные магазины.

Автомобили, лезущие друг на друга, японский рыбный рынок, греческие острова – как бы увидел, если бы не постарел?

Я много дал. Я дорого купил.

Я заплатил годами, силой, остроумием.

Женщинами.

Красотою ранней смерти, столь любимой у нас в стране.

Я выбрал путь труднее.

Я старел, седел, ушел из ежедневного употребления, из популярности.

Я отдал все, чтоб только посмотреть: газеты, спонсоры, помады, памперсы, суды присяжных…

Пришел, увидел, посмотрел...

А этот вопль: «Я не хочу быть стариком»?!

Ну что же, стой в очередях советской власти, ищи еду, лекарства. Отсиди за анекдот…

Ты был на минном поле. Ты проскочил. Всё позади.

О Господи! Прости. На самом деле, извини.

Я серьезно – прости!

Я забираю крик обратно.

Я прошу там наверху не обижаться. Дай мне обратно! Дай сюда!

Есть разница. Тогда я был специалистом. С той жизнью мы на равных. И кто кого когда имел…

Сейчас смотрю, пишу, перемещаюсь, но не лезу в жизнь.

Поглаживаю по головке тех идиотов, кричащих моим голосом: «Я не хочу быть стариком!»

Т-с-с… Успокойся. И не надо.

Шестидесятникам

Август. Август. Август.

Растянуть на весь год.

Август. Август. Август.

Синее море, зеленая зелень, желтый песок, белый катер, голубое небо, мы в белых брюках, мы в белых туфлях, и мы идем.

И мы идем. И помним. И знаем. И счастливы. И немолоды. И всё позади. И всё внутри.

И мы знаем. И мы любим. И мы правы.

Мы теперь правы.

Отныне мы правы.

Снаружи нас не возьмешь. Мы рухнем только от износа. Не видного вам износа изнутри.

Вперед, начинающее поколение немолодых в белых туфлях. Обувь – единственное, что сохраняет красоту ноги, что не меняет красоту, что не подчиняется возрасту.

Вперед, немалолетние!

Бодрей и выше!

Мы несем в себе уже нелегкое и непростое, не сразу ясное. Мы несем в себе то, что от повторов хорошеет, как антиквариат, как мебель, как Дали, как музыка канкана, безумная и легкая на вид.

От стрижки, чистки, разговора и формулировок мы хорошеем, как бронза.

Как фрегат.

Как время, что не лучше и не хуже, а всему свое.

Идем сквозь дым, сквозь музыку, сквозь бедность и болезни.

И тут неважно.

Совсем неважно, кто за кем.

Главное сделано.

Главное сделано.

Остались развлечения.

Работа в виде развлечения и отдых в виде обсуждений.

И еда как наслаждение, и масса павших женщин.

Павших, как гарнир к седому телу.

Вручим на блюде, дальше их забота и их работа.

И что у них получится?

Как интересно.

Как мы им завидуем.

Мы – база упражнений.

И тема лекций.

И предмет леченья.

Консилиум, симпозиум и реквием – все по тебе.

Как мы идем.

И нашу стройность, что нам прощают.

За все. За все, что есть.

За все, что можешь ты осуществить через других по генеральной. На все действия.

Любовь и ненависть, объем руками руководства, и отзывы, и восхищенье, и поцелуи – все по доверенности на три года.

Другим, другим доверим – и пошли.

И мы идем в красивых туфлях, ласковых штанах и безрукавках без карманов: все по доверенности.

И деньги не нужны, и не нужны бинокли.

Мы догадываемся.

И путешествие в Париж... Догадывались, и подозревали, и поняли, что там.

Зачем?! Когда ты носишь ключ ко всем дверям в себе. И даже ключ не нужен!

Ты знаешь, что за дверью. Любой страны, любой земли, любого судна.

Так что же, скучно?

Нет! Вы что?! Вы как посмели?!

Так наоборот!

Так противуположно скуке!

Я сказал – за дверью скучно.

А с ключом...

А с предвкушеньем...

Солнце заполняет, солнце.

Не надо разбираться в мелочах.

Мы движемся вперед.

И не мешало б что-то выяснить в загробье…

Так что? Так ад понятен и конкретен. Жаровня, угли, муки, в общем, жизнь продолжается.

А что в раю? Похоже на конец. Как в коммунизме. Неконкретно.

А в ад и в рай за что?

Вы ж сами говорите: в человеке все перемешано.

Так может, как и здесь, – в конце недели рай, а в понедельник ад?

Но что в раю?

Еда, вода, экскурсии, полеты, ароматы: «Шанель», «Коти».

Посуда с этикеткой «рай».

Пошли вперед.

Там малоинтересно.

И не добавит ничего для обсуждений.

Вперед!

Следы ведут вперед...

Ты восхитительна!

Ты чудо!

Вперед!

Я обожаю вас!

Вы интересней стран.

Вас не застанешь дома.

Вас не найдешь по адресу.

В вас больше тайн, чем в Африке.

В вас больше слов, чем в Грузии.

В вас голубые, черные Резо, в вас синие пески, в вас голубые лица, в вас времена текучие, в вас трубы дымные, мужские, и все это гнездится в брюках. В обычных белых брюках поверх туфель.

В вас ложь перебивает правду.

И преданность, и сказочная преданность ко всем.

И пылкая любовь к приезжим.

И ненависть к стране, и черновик письма, и заявления, и строгость к детям, и лекарства, тяжелый сон, и легкий вечер, и утро тревожное наше советское...

Вперед-вперед.

Поэма не кончается.

Слышны шаги.

О Боже…

Берег…

Ночь…

Втянули лодку…

Осветили фонарем…

Переоделись…

И вышли в жизнь!

Роману – 65

– Ромочка! Неужели шестьдесят пять? – воскликнул он фальшиво.

Это ужасно!

Ужаснее может быть только семьдесят.

Чем устранить вздутие живота, тошноту, тяжесть в желудке, боль в голове, краткую потерю памяти, невроз, диарею, психосоматическое расстройство и вегетативное возбуждение и все, что я прочел на твоих этикетках?

Это устраняется только одним естественным способом.

Мы еще о нем поговорим.

Шестьдесят пять – это, конечно, до черта.

Ты на вершине склона лет, Роман.

Зачем они так рано встретились. Твои родители.

Зачем им это надо было делать до войны?

Сейчас повсюду 18—20—25. И поют, и танцуют, и пухлыми ручками всплескивают.

И шутят, шутят, шутят.

А тебе – шестьдесят пять.

Ты делаешь это же, но медленно. И только один раз.

Ты просишь всех не торопиться и дать тебе довести шутку до улыбки.

Но они спешат.

И мы шутим вслед.

Наше спасенье, Роман, в мудрости.

Это такое болезненное состояние, наступающее сразу после ума.

Оно длится недолго.

Оно любит позы.

Допустим, полулежа. Негромкий голос, слабая улыбка.

И паузы, в которых якобы что-то большее, чем тишина.

Последний зритель наступает довольно быстро, и приходится переключаться на семью.

Жена встревожена.

С ним этого никогда не было.

Конечно. Когда ему было шестьдесят пять.

В состоянии мудрости не нравится все, кроме себя и того восьмидесятилетнего, которого привели поздравить, если ему найдут бумажку, на которой он…

В состоянии мудрости раздражают радио, газеты, телевидение, политика.

И весь этот шум за окном, который только усиливается, если заткнуть уши.

Это шум в собственных ушах.

Рома! Этот шум – аплодисменты.

И крики «браво».

Давай «Авас»!

Давай «про раков»!

Собрание на ликероводочном!

Это шум былых аплодисментов, оставшийся в твоих-моих ушах…

И хоть врачи твердят «давление» и «позвоночник», но мы-то знаем...

И сердце, сердце в такт скандежу.

И крики: «Это полотенце! Это доцент тупой. Доцент – не мы».

Да, Роман, теперешние шутят хуже.

У них нет вкуса.

И как такое можно говорить?

Над чем они смеются?

Да, Роман, осталось только буркнуть животом: «Вот в наше время…»

И вспомнить, как нас слушал Райкин.

За кулисами.

Как он страдал.

«Над чем они смеются? Как они играют? Что там есть?»

И вот мы наконец его сменили. Хотя бы в этом.

Я с уважением отношусь к годам, премьерам, юбилеям.

Но как они мелькают!

Этот возраст требует мата.

С ним только матом, Рома, тогда он понимает.

Так значит, пусть они смешат.

Они хуже шутят, но лучше смешат.

Нам надо уважать хохот, производимый этой молодежью.

Нам надо уважать чужой успех.

Овации.

Аншлаги помещений.

Не лезть с советами.

Молчать.

Держаться в стороне.

Завидовать.

И подождать, пока они впадут в успех и сядут среди нас с аплодисментами в ушах от остеохондроза.

Личность

Что такое личность?

Это сформулированный жизнью персонаж.

Не вымышленный.

Не похожий.

Встречается не только среди людей.

Упрям.

Неменяем.

Без денег, так как не приспосабливается ни к чему.

Правдив.

Этим себя обозначает.

Замкнут.

Устал спорить.

Не слышит собеседника, сохраняя себя.

Физическое свойство характера.

Всё внутри.

Легок на подъем.

Любит движение, чтоб меньше говорить.

Переживает насмешки.

Приходит, уходит.

Идет пешком до вокзала, чтобы встретить поезд ночью.

Говорит мало.

Конечно, не следит за собой…

Конечно, плохо одет и не замечает голода.

Политикой интересуется и удивляется постоянно.

Не понимает лжи.

Цифры тщательно сверяет.

И смешно поражается: «Как они могут!»

Наивен.

Не понимает, что мир наполовину состоит из лжи.

И не поймет уже.

Борец с тишиной

Опытный политический борец.

В споре непобедим.

В его крике тонут все.

Стоит пронзительный реактивный вой, в котором утоп герой афганской войны, победитель всех чемпионатов мира по футболу, мягкий рейтинговый обозреватель, тихий уязвляющий всех обозреватель третьей кнопки.

Борец, крича обо всем не по делу, не по теме, не про это, а крича про все сразу – побеждает всех.

Все умолкли.

Вот после победы ему сказать нечего.

Но этого уже никто не видит.

Воспитание

Вкус с детства.

Музыка с детства.

Язык с детства.

Литература с детства.

Потом времени не будет.

В нас воспитали с детства нежность, правдивость.

И мы, выйдя из школы, получили жизнь в лицо.

Но не изменились.

Потому что воспитание – сила непреодолимая.

Мы знали, что ничего нет ужасней, чем ответить на подлость подлостью.

Мы знали, что, если на крик отвечаешь криком, доказать ничего не можешь.

Мы чувствовали стеснение (какое хорошее слово), когда видели обнаженного человека.

Даже женщину.

Даже красивую.

Мы чувствовали стеснение, когда видели ругательство на заборе. Хотя мы уже понимали, что забор существует для написания таких слов.

А где же еще их писать, не в книгах же.

Мы боролись с заборами и из-за этого тоже.

И из-за воспитания мы стеснялись предавать и доносить.

Кто-то все равно доносил.

Но мы не доносили.

Кто-то шел работать в КГБ.

Кто-то был надзирателем.

Кто-то был парторгом.

А кто-то учился в высшей партшколе.

Мы трусили отчаянно, но не шли туда.

И не подписывали писем ни с осуждением, ни с одобрением.

Может быть, если бы били…

Но пока не били, мы не подписывали.

И никакой тут смелости не было.

Тут было воспитание.

И вообще, мне кажется, что мужество – это не та смелость, которая есть и у бандита, это что-то, связанное с другими людьми.

Я люблю краснеющих в дебатах.

Попал впросак и покраснел.

Не ополчился на всех.

Не закричал: «А вот это!» – переводя разговор на другое.

А покраснел за то, за сказанное.

Довел до конца тему, а не вывел всех из себя.

Испытал стыд.

Он понял.

Отсутствие воспитания помогает говорить.

Наличие – слушать.

Воспитание отсеивает невысказанное.

А значит, освобождает массу времени от пустой болтовни и пустых просмотров.

А их отсутствие создает вкус, делает человека умней, молчаливей и приятней.

Чем больше вы находите лишнего, тем лучше.

Необходимое – для каждого свое.

Ушел-пришел. В чем дело?

Встал, вышел, заплатил, пришел, ушел, поел, вернулся.

– В чем дело? Отчего суета?

Пришел, разделся, принял душ.

Ушел, заработал, потратил, пришел.

Ушел, выпил, закусил, вернулся.

– В чем вопрос? Что неясно?

Изучил. Применил.

Ушел. Вернулся.

Поел. Пережил. Ушел.

Пришел.

– Все очень просто. Отчего тревога?

Повернулся – принял.

Отвернулся – сдал.

Ушел. Организовал.

Штуку принял. Штуку сдал.

Вернулся. Одолжил.

Потратил. Пришел. Ушел.

Лег. Поспал.

– Какие претензии? Кто возникает?

Встал. Умылся. Ушел.

Вложил. Отбил. Вложил. Сгорел. Вернулся. Напился.

– Какие вопросы?

Сдал. Принял. Разбросал.

Пришел. Нашел. И перепрятал.

Гикнул. Крикнул. Постарел. Плюнул. Топнул.

Успокоился.

Всё!

– Вопросы есть?

Вопросов нет. 

 
Вы читали тексты Михаила Жванецкого 2000-х годов:
 
Я забираю крик обратно
Шестидесятникам
Они и мы
Роману – 65
Личность
Борец с тишиной
Воспитание
Ушел-пришел. В чем дело?

 
Классика сатиры и юмора из коллекция юмористических рассказов и монологов: писатель сатирик М. Жванецкий - 2000.

.................
haharms.ru  

 


 
   

 
 Читать онлайн тексты Жванецкого: на haharms.ru