Жванецкий: В гостях у мужчины

М. Жванецкий 2000-е: тексты монологов:
   
Склероз
В гостях у мужчины
Владику Петухову!
Эльдару Рязанову

   
Склероз

Вопреки мнению, возраст несет с собой много приятного. Это и неожиданные деньги в карманах. И новые туфли, обнаруженные на кухне в ящике для крупы, и ненадеванная голубая сорочка за батареей, и много других радостей, ожидающих молодежь через пару-тройку лет.

Есть и огорчения.

Вдруг привезли мебель. Кто заказывал? Кто заплатит?

Почему так часто напоминает о себе организм?

Что съел?

А вспомнить надо… Приходится по объедкам, по мусору.

По телефону вдруг дают Кострому.

И все совпадает.

А вот с кем говорить? И даже когда там представились. И ваша фамилия им тоже ничего не говорит. А вспомнить надо.

Обещал встретить? Кого?.. Когда?..

И не встречать нельзя, у того здесь тоже никого нет.

Почему «тоже»?.. У вас вроде есть... Вы же вроде с семьей…

Кстати, о семье. В этом состоянии полная моральная чистота. Никаких любовниц. Потому что с именами ночью… И кто рядом? И попытки уйти из дому домой...

И у любовницы не вспоминается, зачем пришел. И почему мусорное ведро в руке?..

И ты был или только идешь? И физическое состояние ни о чем не говорит.

И вроде узел на платке завязать не забыл, но сам платок забыл дома.

А какие-нибудь записи телефонов... Не дай Бог! Вы же с этой бумажкой к жене, не помнит ли она, где и на каком углу.

С лекарствами хорошо, хотя не очень удобно.

Рецепт есть, бутылка есть, а внутреннее или наружное?

И до еды или после?.. И была ли еда?..

Когда все это выяснишь, можно начинать лечение.

Но против чего? Можно, конечно, глотать все подряд и, где станет лучше, там отмечать, если не забыть.

Или вдруг задыхаешься, ноги болят. Неужели был в спортзале? Не забыть почувствовать бодрость…

Что еще удобно, книг и газет нужно вдвое меньше, так как по два раза одну и ту же, причем подряд, и когда спрашивают: «Читали?» – Вы отвечаете: «Нет».

И правы.

Особенно хорошо детективы – достаточно одного.

Шесть раз подряд – и захватывает.

Склероз – причина такого темперамента на старости лет!

Все диву даются – смотри, как он метнулся записать, ты смотри, как он рванулся сообщить.

Вторая молодость? Нет, первый склероз.

Не метнешься – вырубишься.

Но все тревоги меркнут перед радостями неожиданных денег старой модели, каких-то туфель и сорочки выпуска 61—62-го годов.

А когда одет, обут и с деньгами...

Надо идти.

Тем более все видят, что вы собрались…

Надо идти.

И в руках портфель.

Только куда?

Если кто-то поможет узнать, все увидят счастливого, бодрого человека, выходящего на прославленную сцену города...


В гостях у мужчины

А я при мужчинах не сплю. Вдруг зарежут. Мне нечего с ними делать в одной квартире. Я их боюсь. О чем с ними говорить? Куда он идет? Откуда он пришел? Что он ел? Что на нем?

Сам где-то стирал?

Если ему кто-то стирал, тем более не приходи.

Сам стирал – тем более.

Они что, думают, что я буду вот это ихнее все…

В общем, сам стирал, сам в нем… А сюда – не…

У меня эта мужская стирка вот здесь. Они же жмакают… Пожмакал, пожмакал и вывесил на балкон…

Оно ж у них все одного цвета.

Потому что цветное, нецветное, джинсы, майки, платки, носки черные, сорочку белую – всё жмакают вместе.

И в этом результате он и ходит.

Все черно-голубое, и нос такой, и зубы, и волосы, и туфли.

Все в одном тоне.

В таком цвете только с балкона вниз головой.

Их, как самоубийц, в четыре раза больше женщин.

И живут в среднем на двадцать лет быстрее.

А непроходимость пищеварения!..

Он же сам себе варит.

А потом сам же не может переварить.

Была у одного.

Он в кастрюле что-то размешивал на большом огне…

Сейчас, говорит, суп будем есть.

Живет уже лет пять один.

Переходящий приз.

Раза три-четыре переходил из рук в руки.

Отсудил у кого-то за что-то комнату, и кастрюлю из черного алюминия. И сковороду, где еще картошка довоенная.

А духовку включил – сразу дым.

Там еще ничего не было, а дым столбом.

Гуся, говорит, тушил на Новый год.

– И как? – спрашиваю.

– Потушил, – говорит.

А меня привлекал супом из горохового концентрата.

– Что ж, – я говорю, – вы такой дикий… У вас пригорелым дымом от каждого угла…

– Сейчас устраним…

Из туалета притащил дезодорант, вначале углы опрыскал, потом себя, потом меня, чтоб все пахло одинаково.

Ну вы бы могли с этим гусем тушеным?..

Я не говорю «лечь»… Не надо перебивать… Я не говорю «лечь»…

Меня этот запах пригорелой сирени…

У него и концентрат пригорел.

А он как пиджак снял... Господи!..

В двух галстуках оказался. Один на спине, один на груди.

– Боже! – говорю. – Кто вас так?

Ну он забегал. Потом выпил и рассказывает.

Первый галстук он одел и вспомнил, что не брился.

Задвинул его на спину, чтоб побриться.

Побрился, видит – без галстука…

Ну достал из шкафа последний.

Хуже, что он свою наливочку предложил.

Ну… Он сам из чего-то гонит.

Дрожжи с кофием растворимым.

Потом туда, видимо, капает эту сирень, которой себя обдал.

Всё у него в этой сирени. И суп.

И это кашне…

Ну он же его намотал.

Я ж после супа задерживаться не стала.

– Что же, – говорю, – вы его не постираете?

– Как же, это же, – говорит, – ангорская шерсть. Еще от мамы.

Ему, наверное, лет шестьдесят…

Я про кашне.

– Как же, – говорит, – его ж стирать нельзя.

Да, конечно, теперь уже нельзя.

А джинсы эти с карманами накладными по три кармана на штанине... Нижний у пола.

Очень, говорит, удобно. Купишь курицу, картошки, лука – руки, говорит, свободны. Очень удобно...

Он, когда поели гороховый концентрат, предложил раздеться…

Но я как представила, какой он там внутри…

И эта постель…

Она у него прямо возле стола.

Чтоб поел – и туда, или наоборот: оттуда поел и опять туда.

Я у него спросила: «Что же ваша последняя жена вас ничему не научила?»

Он сказал, что она его научила обходиться без женщин…

– Что ж вы меня пригласили, если вы такой радостный и одинокий?..

– Да, – говорит, – как-то образ жизни надо менять.

– Так сначала меняйте, – говорю, – а потом приглашайте.

– Вы, – говорит, – мне очень нравитесь.

– И вы, – говорю, – мужчина приятный, только возле вас сильно много работать надо. Может, кому-нибудь это будет приятно. Пусть поработает, а я потом приду. Я не ревнивая.

Он говорит:

– Я, – говорит, – не могу, если кто-нибудь будет мои вещи переставлять. У меня всё в идеальном порядке. Вот наливочка… Вот к ней… Сейчас… Вот килечка… Вот… А вот рюмочка… Я порядок люблю.

– Так я же вижу. Всё у вас в порядке. Вы помните, где что лежит. Я перепутаю. Так что отпустите меня, ради Бога. И провожать не надо. Отдыхайте… А вообще, – говорю, – Григорий Михайлович, звоните. Может, встретимся. Я вас научу чего-то делать по-быстрому.

И ушла – красивая, гордая, но добрая.

Вот некоторые делают из меня одну.

А я и есть одна, но такая разная!..


* * *
Он стоял высокий, цветущий, весь в женщинах.

Потом осыпался.

Одна иссохшая сморщенная долго держалась на нем, но и ее сдуло…

Один…

И это всего лишь осень.

А впереди настоящие холода.

Но характер!

– Мы с вами год вместе провели. Вы помните? А прошлая зима, какой был дикий мороз – вы помните?

– Зиму помню, – скрипнул он, – вас не помню.

– Извините, – прошелестело внизу… – Я не думала, что за один сезон такие перемены…

– Что-что?

– Извините.


* * *
Я люблю тех, кому становится неловко.

Кто теряется и краснеет.

Кто лепечет от растерянности или молчит.

Не находит слов в ответ на очень четкое, конкретное обвинение в чем угодно.

Живые теплые люди.

Не лжецы, которые обладают хладнокровием, не бизнесмены, чередующие жестокость с неискренним весельем. Не женщины, потерявшие способность смущаться.

Так называемые девушки без комплексов.

Мы их видим на эмалированных экранах.

Звонкие, четкие, как будильники.

Девушки без комплексов.

Мужчины без названия.

Расплодились.

Население, не люди.

Вот такие превалируют, без комплексов, то есть без прикрас.

Ну ничего.

Искренность всегда ценилась.

А сегодня взлетела, как недвижимость.

Как ценность вечная.

Как… то, что ценят олигархи в других.

За что и платят.

Мы ж сами не добываем денег. Нам их платят.

Вот за это: за искренность, за правду, за какое-то уменье.

А мы берем за это.

Хоть какая-то оценка.

Владику Петухову!

Я должен рассказать, как с твоей помощью, Владислав Сергеевич, я впервые в жизни увидел капитализм.

Я побывал в нем.

Я чуть ли не пил в нем пиво.

Посредине Одессы.

В получасе от дома.

– Вам какое? – спросили меня. – У нас восемь сортов.

И я обиделся.

Они не имели права ставить меня в неловкое положение.

Я и так в нем находился всю жизнь.

Разве есть пиво, кроме пива? Есть, оказывается, есть. А эти магазины. Эти меха. Эти бриллианты. Эти шубы, раскинутые по паркету где-то посредине Одессы. Где-то в 79-м или 80-м году.

Я хотел крикнуть: «Да здравствует Советский Союз! Смерть провокаторам!» Но ты шепнул: «Без эмоций». И я, шатаясь, побрел среди всех этих людей, жрущих тропические фрукты глубокой осенью в Одессе, где заканчивался сезон болгарского перца и начинался сезон мороженой картошки.

Они жрали свои фрукты.

Они смотрели свое кино.

От них пахло Фицджеральдом и Хемингуэем.

И только я, талантливый и неумолимый, в носках и босоножках среди шортов и золотых часов, шмаркал носом, стесняясь достать носовой платок.

Потом достал его в виде комка и вытер-таки, расцарапав лицо.

Я застегнул плотнее сорочку имени Воровского, чтоб скрыть майку трикотажного объединения «Большевик», и побрел дальше по всем восьми шикарным этажам лайнера «Максим Горький», зашедшего в Одессу на 12 часов с немцами ФРГ, куда я, невыездной с детства, через закрытую границу, с помощью моего тайного друга, бывшего секретаря ВЛКСМ ОИИМФ, а ныне начальника пассажирского флота, проник.

Проник и умер.

И ты мне сказал: «Иди по барам, ешь и пей что хочешь, только говори: “Я гость капитана!”» И ушел.

А я остался.

Я пил и раньше.

Я много пил.

Но что я пил?

Портвейн с конфетой.

Пиво-пышарс с вяленым бычком.

И синюю водяру цвета синих баб в голубых трико ниже колен, трясущихся со мной в очереди.

Я, гость капитана с легким несварением от котлет столовой № 6 по улице Чижикова, состав которых еще долго будет предметом пристального изучения ученых, а сама котлета на аукционе «Сотби» уйдет за большие деньги.

Что я знал, кроме этих котлет и вечнозамороженных пельменей Слуцкого завода кожзаменителей? Колбасу, употреблявшуюся с той туалетной бумагой, из которой она состояла?

Что шло в запивку?

Лимонад «Дюшес», который тоже улетит сегодня в «Сотби».

Что я носил?

Пальто, перелицованное из шинели.

Нам всем хватало на обмундирование, а на одежду не хватало.

Высшим достижением кулинарии для меня были оладьи со сметаной в столовой второго участка порта и бульон из крылышка курочки моей мамы.

Да, Владислав Сергеевич, как гость капитана, сдерживая эмоции, чтобы не выдать вас, я ничего не мог заказать.

Я только шептал: «Вы знаете, я гость капитана».

– Ну, – спрашивали меня, – что будете пить?

– Ничего, – шептал я, – я гость капитана.

– И чего вам налить?

– Ничего, – говорил я, – я гость капитана.

– Может, хотите что-то заказать?

И меню на английском, который я не понимал с детства. Что заказать? Вокруг чужие люди. Мы-то всегда ели только среди своих.

– Что будете кушать?

– Что? – От голода сводило живот. – Вот эти орешки, я гость капитана.

И я стал жевать какие-то лопнувшие орешки, не ощущая вкуса из-за скорлупы.

– Может, с пивом? – спросили меня.

– Нет, – и жевал орехи. Откуда я знаю, каким пивом у них это запивают.

Икая от соли, зашел в ювелирный.

– Я гость капитана.

– Что вас интересует?

– Ничего.

– Может быть, вот эти часы?

– Что вы, – сказал я, – я гость капитана.

Впервые ко мне приставали, чтобы я что-то купил. Это был высший стыд. Тут всем выкатили какие-то колючие фрукты. Я схватил одну. Или одно. Или один. И почувствовал себя вором, как чувствовал всегда, когда ел.

– Вы гость капитана, садитесь за стол, вам подадут.

– Нет, я здесь.

Я дожевал в углу. Корки сунул в карман. И пошел искать Петухова.

Ввиду полной невозможности дальнейшего пребывания в капитализме, ввиду униженности, незнания сортов пива и колбас, я попросил вывести меня обратно за борт, где и остался с наслаждением в общественном туалете морвокзала среди посетителей ресторана, многие из которых мочились, уже не расстегиваясь.

Я был среди своих... Среди своих я был недолго. Я стал сатириком.

Спасибо вам, Владислав Сергеевич, за первую экскурсию во враждебный мир, борьбу с которым мы с вашей помощью, слава Богу, проиграли.

Эльдару Рязанову

Эльдар Александрович!

Не знаю, что-то есть в нашей жизни, в этой пыли, в этой грязи такое очаровательное, такое приятное, что вызывает тоску по Родине прямо у живущих в ней.

Сегодняшняя жизнь – для всех загадка.

Всё странно.

Всё непонятно.

А посередине живем мы.

Смотрим вокруг глазами идиота.

Вроде нравится… Авто, магазины, огни, дома...

Но мат, но порнуха, но грязь…

Мы никогда не знали, что у мужчин и женщин главное – тело.

Даже не глаза – а задница.

Ну, коли сегодня мозги не главное – население как-то отошло в сторону.

Как-то свежим дыханием и торчащей грудью мы никогда не отличались.

Если что-то торчало за пазухой – это был ворованный водопроводный кран или банка кофе.

Так что по красоте тела мы здорово в стороне.

У нас вот это: образование… Потом литература… Потом наука…

А нам неожиданно замерили талию и таз.

А перхоть, а прокладки, а «бленд-а-мед» – все, чтобы выглядеть, и ничего, чтобы соображать.

И в фильмах подробно – как проломить голову, и ничего – чтобы ее наполнить.

Как-то уж сильно больно мы не нужны.

Приходи, смотри, купи, звони.

От этой жизни в виде водорослей мы тупеем со скоростью сто человек за передачу.

И тихо смотрим на буйство красок вокруг.

Может, сейчас не наше время?

А когда оно было нашим?

Прежде – Советская власть.

Ныне – Рекламная власть.

Все тебе говорят, что делать, что носить, куда ходить.

Ну хорошо, с их помощью мы от перхоти избавились и кончики волос у нас мягкие.

Как-то не хотелось бы считать это смыслом жизни.

Добиться нашей сельской труженице размеров 90–60–90 при ватнике и сапогах?

И это все для кого?

Для мужа нашего?

Да у него самого 30 на 20 на 28, имея в виду глубину мысли и широту души.

Так что когда еще нам светит быть принятыми в европейских домах, даже без перхоти и с душистым дыханием.

В общем, жить мы среди мюзиклов и «дьюти фри» живем, но как-то потерянно.

Всё ищем, ищем свое место и не можем никак отыскать.

Здорово все-таки нас приучили не думать о себе.

То время кончилось.

Язык кино и Чикаго стал переводим.

Мы уже знаем, что такое убивающий гангстер и преуспевающий адвокат.

Мы еще не знаем, что такое завод Форда и Катерпиллера, но хорошо знаем, что такое доллар и ищем, ищем и находим понемногу, входя в этот мир с недоверием и удивлением.

И судорожно, как деревенский мальчик, держим свой фанерный чемоданчик, где среди самого необходимого – две-три книги Булгакова, два куска мыла, одна зубная щетка, две песни Окуджавы, три песни Высоцкого и три картины Эльдара Рязанова.

И, может быть, несколько строк автора этих строк.

Целую, жду, пишу.

* * *
У меня открыты окна, двери.

Тепло-прохладно.

Солнечно.

Темно-сине.

Желто-зелено.

Светло-голубо.

Шумит все синее.

Тихо дышит голубое.

Шелестит желто-зеленое.

Четырнадцатое сентября.

Двое сидят в воде.

Двадцать на берегу.

Тепло, если не ветер.

Ветер прохладный.

Люди прохладные.

Птицы прохладные.

Рыбы холодные.

Все теплое уходит ниже.

Чем ниже, тем теплее.

Тем жарче.

Потом прохладнее и совсем холодно совсем внизу.

Если бы люди не старели, был бы запрет на появление новых.

Вы на это пойдете?

Я на это не пойду.

Буду стареть.

Я от нового хорошего не жду.

Но все ждут…

Пусть появляется.

Мы исчезнем.

Культурный слой должен расти телами и текстами.

От нас останутся веселые размышления, мобильные телефоны, теракты и Интернет.

Немало.

Нам досталось телевидение, авиация, памперсы и Голливуд.

Тоже неплохо.

Предыдущим – паровозы, телефоны, «Титаник» и Толстой.

Нет, нет. Очень неплохо.

Слой от слоя не отставать!

Примите и прощайте.

Прощайте и примите.

Без шума и суеты.

Без речей и завещаний.

Летайте.

Включайте.

Читайте.

Пользуйтесь.

Теперь это ваше.


 * * *
Общество придает значение видимости.

У человека: автомобильные права, паспорт, диплом, удостоверение, членский билет, таможенная декларация, свидетельство о браке и куча всего.

А нужна только справка о состоянии здоровья.

И то устная.

Все остальное не соответствует действительности.


Он испытал в жизни две любви.

Один раз отчаянно.

Второй – чуть глуше.

В первый раз девушку двадцати пяти.

Второй раз женщину тридцати двух.

И снова ту же.


Физически жизнь строится очень просто. Вначале тело заменяет мозги, потом мозги заменяют тело.


Вначале мы нуждаемся в страсти.

Потом в любви.

Потом в заботе.


Как бы вам сказать…

Она была ему не полностью верна.


Наши мысли – гул.

Наш протест – инфаркт.

Сидеть начеку и лежать насмерть.

Атаковать врага из больницы.

Убивать его своей смертью.

Расшатать его своим параличом.

А сейчас что затеяли, чтоб обратить на себя внимание – умирают молодыми!


Задача, люди, жить не лучше, а дольше.


Ей, конечно, достается.

Кто может выдержать такой характер – склочен, плаксив, жаден, скуп, прожорлив, болезнен.

Плюс мнителен.

Плюс без вкуса.

Плюс без внешности.

Плюс требует утешения.

По всем, по всем вопросам.

Как это можно выдержать?

Выдержать такое невозможно.

И она на это плюет.


Мы все занимаемся политической деятельностью.

Но в домашних условиях и между собой.


Она кричала и плакала.

– Какие вы, мужчины, все одинаковые – и отец, и брат, и ты. Вы все говорите одно и то же: не бросай незастеленную постель, не оставляй грязную посуду, не ешь семечки в постели, не бросай одежду посреди комнаты. Не оставляй мусор на ночь. Вы все такие одинаковые. И ты уже, казалось бы, в Москве, уже культурный человек – и то же самое.


Он пил и говорил:

– Миша, я женюсь только на той, что покончит с собой либо сразу, либо чуточку до моей смерти.


Но прежде всего свою основную линию мы проведем немедленно – мы выпьем.


– Гриша, ты куда?

– Нет, я иду домой.


Странный. То у него две женщины в серебристых пальто. То он ест шоколад – одну плитку за другой.


Абсолютное одиночество – это когда уже нет тех, кто тебя не понимает.

А чтоб поговорить, надо долго лететь на большом многомоторном самолете.


Как нерушимо соблюдается равновесие в нашей жизни.

Сейчас, когда столько всего в магазинах, – стало не хватать взгляда, слова, тайного рукопожатия, чего было так много, когда не хватало еды и одежды.

Снова очереди – чтоб подойти к другу.

Кто это все распределяет?

Почему они не ошибаются?

И почему люди сами ничего сделать не могут?


Она:

– Хочешь, я помолчу? Поверь мне, я еще никому этого не предлагала.


Друзья! Всё, я наливать уже не могу. Руки дрожат. Только солить, перчить и взбалтывать.


Внимание!

Перестал давать отзывы о собратьях.

Скажу «не нравится», пишут «зависть».

Скажу «нравится», пишут «зависть».

Пишите, братья, выступайте.

Я умолкаю.


Мое первое хобби – вкусно поесть за обедом.

Второе – хорошо поспать после него.

Третье – разобраться в первых двух ощущениях.


И вот я счастлив.

И вот некому об этом сказать.


Попробуйте жить, имея вместо рук – ручки, вместо ног – ножки, вместо губ – губки. Прямо не знаешь, как это все оперировать.


Я старый холостяк.

Я знаю, как без стирки обходиться.

В сорочке, кальсонах, носках посыпаешь себя стиральным порошком и становишься под горячий душ.

Намыливаешься.

Трешь все мочалкой, поливаешь, споласкиваешь и выходишь – сам чистый, и они все чистые.

 
Вы читали тексты Михаила Жванецкого 2000-х годов:
 
Склероз
В гостях у мужчины
Владику Петухову!
Эльдару Рязанову

 
Классика сатиры и юмора из коллекция юмористических рассказов и монологов: писатель сатирик М. Жванецкий - 2000.

.................
haharms.ru  

 


 
   

 
 Читать онлайн тексты Жванецкого: на haharms.ru