Монологи 90-х: Краткие впечатления от биографии

Михаил Жванецкий монологи 90-х годов
   
Не жизнь – праздник
Ура! Мы снова живы! Марку Захарову
Он нужен здесь
Комплекс неполноценности
Автопортрет-96
Я его вызвал
Я брошу все и войду в твое положение
Новости

   
Не жизнь – праздник

Краткие впечатления от биографии

С огромным трудом родился в 1934-м, и пришло ощущение праздника.

Одесса. Море. Воздух. Четыре, пять, шесть, семь лет.

Бомбежки, вагоны, драки, письма и хлеб. Съел – праздник!

В 45-м Одесса без воды, без еды, без света, без тепла.

Пишу на газете: «Я хочу колбасы…»

Прочел двоюродный брат: «На тебе колбасу…» – праздник.

Школа № 118. Борис Ефимович. Галина Ивменьевна. Петр Филиппович и булочка! Съел – праздник!

Пошел на медаль.

Иду-иду-иду. Еще, еще, еще чуть-чуть. Еще чуть-чуть… Ну-ну…

Нет. – Еврей!

Водный институт.

Три еврея. На триста человек. Я четвертый. Праздник.

Девочки, танцы, отец болеет. Окончание с отличием. Праздник.

Отца уже нет.

Одесский порт. Ночью работа. Днем сон.

Но и днем сна нет.

С чем и застукала родная мама.

Но тут прорезался талант.

Ленинград. Театр. Райкин.

У него успех. У меня праздник.

Не понравилось.

Выступил сам. Поймали.

Опять попробовал.

Ленинград. Аншлаг. Успех. Выгнали.

Со мной остались родные и близкие. Рома и Витя. Праздник!

Одесса. Холера. Аншлаг. Успех. Выгнали.

Киев. Шум. Гам. Успех. Аншлаг. Выгнали.

Уже со всей Украины.

Москва. Праздник. Успех. Аншлаг. Вызвали.

Показали КПЗ, КГБ, МВД.

И тут не выдержала советская власть и кончилась.

Свобода, демократия. Успех. Аншлаг. Хотели убить…

Америка. Гастроли. Аншлаг. Усп… Тсс-с…

Надо быть очень осторожным!

Целую всех и очень тщательно тебя.

Вот здесь ступенька, будьте осторожны.

Никто не знает, какая вверх, какая вниз…

Ура! Мы снова живы!
Марку Захарову

Ура! Мы снова живы! Как в один день все становится желтым, так в один день все становится белым. Шестидесятилетие пришло сразу. Одно на всех. С деревьев посыпались все тридцать третьего – тридцать четвертого годов. Евтушенко, Вознесенский, Софи Лорен, Джина Лоллобриджида, Арканов, Захаров и я…

Теперь и не скажешь: как жизнь, старик? – «Сынок». Это уже будет правда…

Что слышно, «сынок»?..

Пожилые дети, взрослые внуки, юные жены.

Прогулки вместо ходьбы, лекарства вместо вещей, палата вместо квартиры, мудрость вместо ума. И очень здоровый образ жизни, пришедший на смену самой жизни.

Я уже не говорю о работе с молодежью. Они нам – как бы. И мы им – как бы. У нас, как бы, есть что им рассказать. Хотя они прекрасно видят сами и больше боятся увольнения, чем наших воспоминаний.

«Мы боролись. Нам запрещали. Это благодаря нам вы…»

Не слушай, мальчик. Мы спасались. В юморе, мальчик, в юморе. Мы все ушли туда и там до сих пор. Поэтому нас не видно, мальчик. Мы все в намеках, междометиях… Многоточие – наш образ мыслей. После того, как потребовалось говорить, бить и стрелять в лоб, – мы стушевались. «А где же второй план?» – «А что за сказанным стоит?» Ничего, объясняют нам, за ним стоит солдат. И ничего больше.

Тут мы стушевались, мальчик.

Мы не умеем пить в зрительном зале и танцевать у сцены. А когда мы держали на плечах наших девочек, мы возбуждались и не видели ничего, и они не видели ничего. Хотя там и видеть было нечего. В основном это были похороны.

Спроси любого из осыпавшихся юбиляров, задай любимый вопрос журналистов: «Что самое веселое у вас было в жизни?» Тебе ответят: «Похороны членов политбюро»7 Это было очень весело, красиво и продолжалось целый год. В магазинах появлялась незнакомая еда, с шести утра по всей стране звучала красивая музыка… А какие играли пианисты, мальчик! Мы не знали, в честь кого, но мы все подтягивались. Торжественно шли трамваи, отменялись концерты. Мы звонили пианистам:

– Володя Крайнев, своими черными рукавами ты напоминаешь грифа над падалью. Только скажи кто, кто, Володя?

– Не знаю, – говорил он. – Это старая запись.

А мы гадали… Брежнев… Подгорный… Косыгин…

И в двенадцать часов торжественный, праздничный голос диктора: «Вчера, в шестнадцать часов, после продолжительной болезни…» Суслов! То-то его не было видно! То-то он таблетки на трибуне глотал! То-то он, сука, плохо выглядел…

Ничто так не сплачивает народ, как похороны руководства.

Тогда мы научились смеяться сквозь слезы. А плакать надо было. Обязательно. За этим очень следили, мальчик. И, если говорить честно, мы тогда жили лучше. Хотя сама жизнь стала лучше сейчас.

Творческие гении – величина постоянная. Как камни на дне. Жизнь поднимается и опускается, то делая их великими и заметными, то покрывая с головой. Чем выше жизнь, тем они менее заметны. С углублением жизни их высказывания как бы мельчают. Они не виноваты. Это меняется жизнь. Всеми вокруг сказано столько, что нечего добавить. Да и в сплошном крике не очень хочется говорить.

Слушай, пацан, хочешь я расскажу тебе, что такое шестьдесят? Если коротко: это испуг в ее глазах, все остальное – то же самое.

Так что ты не бойся. Смелей старей, старик. Там есть свои прелести. Ну, вот это… Уважение… Потом вот это… Без очереди… Потом… ну эти… врачи в друзьях. На юбилее по специалистам ты легко поставишь диагноз юбиляру.

Что еще, пацан? Ну, одежда уже и лишняя. Квартира, как правило. Дача, в принципе. Бессонница в основном. Деньги в детях. Камни в женах. Остатки несбывшихся надежд. Остальные – сбылись…

И очень много лекарств. На окнах, в карманах, в портфеле. «Вот еще это выпью – и полегчает». А чем дороже лекарство, мальчик, тем хуже дела.

И конечно, экстрасенсы, облучатели в друзьях.

– Сейчас мы займемся вашим сердцем, потом я подпитаю вас по мужской части. Подпитать?

– Ну, критериев нет, конечно… Вы вчера трудились, трудились, а я прождал всю ночь и опозорился к утру…

– А я вам сказал: срок действия два часа.

– Ну, это не мне надо было сказать…

И все-таки мы живы.

Только в этой проклятой, любимой стране, которую многие называют родиной, обыкновенный человек за шестьдесят лет спотыкался головой об 37-й – посадочный. Об 41-й – отечественный. Об 48-й – голодный, Об 53-й – переломный. Об 85-й – перестроечный. Об 91-й – путчевый. Это же надо так кромсать биографию! Что же они хотят там в Америке? Чтоб в этом полуживом состоянии мы думали о вечном? Зачем? Мы просто увидим вечность раньше других.

Это удивительно: мы спрашиваем у всех, как нам жить, – а живем. А живем!

И в этой проклятой, любимой стране, называемой поэтами Родиной, воистину – жизнь отдельного человека значения не играет и роли не имеет. При царизме, социализме, демократизме здесь только веют ветры и клонятся колосья, и жизнь здесь общая для всех.

А если о радостном, – то жидами, наконец, перестали называть только евреев. Это теперь все, с таким трудом живущие на этой земле.

Он нужен здесь

Он вцепился в меня рукой. Ему лет семьдесят.

– Постойте, вы же этот… который… ну напомните мне… В Москве который… Который пишет для этого… Ну, помните? Ну вы же этот… Который сам читает? Ну помните? Ну и с этими… Два.. этих… И он… Господи… Стойте! Стойте же… Это он. Ну он еще тут рассказывал про этих… Ну стойте… Напомните мне… Ну кто его помнит? Стойте, стойте… Вы же недавно по телевизору про это… Ну про что же?… Ну про… там куда-то ездили… вы Изя?.. А если честно?.. Откуда я вас знаю?

– Не представляю.

– Вы племянник Розы?

– Нет.

– Но вы ее знаете?

– Нет.

– А в Америке у вас кто-то есть?

– Полно.

– Ну вот скорее всего… Что же вы не здороваетесь? Стыдно, стыдно… Зайдите как-нибудь, я вам почитаю письма.

– Обязательно.

– Позвоните перед этим.

– Хорошо…

– Я же говорю, что я вас знаю. А вы: «нет, нет». Я помню вашего отца. Он был часовщик?

– Нет.

– Да. Он не был часовщик. Я его помню. А мама шила?

– Нет.

– Да, да. Я помню, помню. Слава богу, в мои годы. А где у них Привоз?

– Вот. До вокзала и направо.

– Да, да, я помню, помню. Если что-то будет от тети Розы… Она в Израиле?

– Нет.

– Да, да, точно, ее там нет.

– Простите, я вообще ее не знаю.

– А как же. Конечно. Она же умерла до того, как ты родился. Ты какого года?

– 34-го.

– А она умерла в 53-м. Все точно. Я тоже хотел уехать. Потом решил: что мне там делать? Здесь я всех знаю. Я всем нужен. Ты знаешь, что такое, когда ты всем нужен. Вот сейчас мне, например, сейчас надо в мастерскую. Мне сейчас надо починить утюг. Что бы я там делал? А здесь мне надо плитку починить. То есть ты понимаешь, как я всем нужен. Сейчас в Одессе плохо с этим… С как его… ну который горит… и я перешел на примус… Но его надо починить. Вот я ищу. Тут был Изя, на Привозной он был один… Нет. Мне там делать нечего. Я здесь нужен. Здесь такой был Аркадий. Это что-то! Но он уехал.

– Он здесь.

– Я знаю. Я иду к нему. Мне раскладушку надо заклепать. Он сейчас клепает? Ты не знаешь – клепает? Он мне заклепает. И примус починю. Где ты говоришь, у них вокзал?

– Вот этот шпиль.

– У них там Привоз?

– Там вокзал.

– Да, там вокзал. А там Привоз и там Аркадий. Он мне все починит. А что бы я там делал? Кого я там знаю? Куда я с раскладушкой в Америке? Они даже не знают, как ее раскладывать. А заклепать?.. Только здесь. Здесь мы свои. Звони, я тебе все напомню.

Комплекс неполноценности

Выпивать каждый бокал до дна. И за женщин стоя. И объяснять себя всем. Видите, я выпил до дна. Громко:

– Вот. До дна. Как договаривались!

Он чудный.

– Понимаете, это книги в чемодане, поэтому он такой тяжелый. Ничего такого…

Открытый всем ветрам и уборщицам.

– Вы где вообще убираете? Я сюда поставлю, чтоб он вам не мешал. Вы здесь будете убирать или здесь?

– И здесь, и здесь.

– Я могу его вынести… А я подожду… Мне не трудно. А таксисту:

– Вы куда едете? Вот сейчас? Я думал, может, нам по дороге. Я бы тогда вышел, а вы бы свернули по Пушкинской. Вам так будет удобно. Мне куда? Ну, это неважно… Нет, это вам не по дороге…

Он чудный, особенный… Очень хороший…

И у врача он говорит:

– Только если это вам удобно. Если вы там не достанете пальцем, ну и не надо. Обойдемся. Подумаешь, я потерплю.

Всюду опаздывает, потому что и этому, и этому, и этому, и все по дороге, конечно. Трудно – не трудно: какой разговор, я заеду. Из точки А в точку В не по прямой, а через Ж-С-Д-И-К-Л-М-Н – ну все равно мимо, зато все успеем. И хоть его ждут именно в В, с которым и договаривались, но В и подождет, с ним же договаривались. Зато остальные и С, и Д, и Ж в восторге: чудный, добрый, неутомимый. Давайте, давайте с ним дружить.

Кто еще не успел подружиться? Сюда. Хороший, хороший… И все объясняет:

– Понимаешь, ну я же должен был. Это же по дороге. Да и пустяк. Сколько там времени?..

Да, да, конечно. Очень хороший. Немножко много отнимает времени. У себя отнял. Но самоотверженно.

– Я же заехал, понимаешь?

– Понимаю.

Понимаете вы – понимает он.

– Пойми меня…

– Понимаю, понимаю…

– Я же тебе объяснил.

– Да, да.

Да… Чудный… Милый… Очаровательное украшение нашего стола… Да-да… Мы дружим, дружим…

Навстречу всем и никому, всем и никому…

И выпью, и довезу… Вот чтоб так. Так никто… Понимаете, здесь у меня… Я как раз везу… Да…

Откроем окружающим, что нужно для комплекса:

а) долго смотреть на часы;

б) вынимать ключ за квартал до дверей;

в) остановиться за полтора метра до двери и тянуться, тянуться…

г) открывать рот до того, как набрал ложку каши;

д) и конечно, улыбаться до того, как наступит причина, потому что все время видит себя со стороны.

Автопортрет-96

Первое. Похорошел.

Второе. Зеркало радует ежеминутно.

Третье. Личная жизнь цветна и ярка невыносимо. Звук и цвет хочется приглушить, однако выключатель в других руках.

Четвертое. Живот появляется первым, куда бы ни пришел. Ведет себя нагло. Мешает. Хотя кому-то служит полкой для рук.

Пятое. Физическая стройность, о которой так много говорилось, продолжает вызывать много разговоров.

Шестое. Нижний кругозор ограничен животом. Верхний очками.

Седьмое. Ботинки на шнурках и пальто со змейкой вызывает желание поручить это все кому-то застегивать.

Восьмое. А публика требует смешное.

Девятое. Почему никто не желает грустить? А «Мать» Горького? А «Анна Каренина»?

Десятое. Хочет носить славу, но не имидж.

Одиннадцатое. Мгновенно стал старше всех. Не по званию, к сожалению.

Двенадцатое. Очень любит высокий заработок… Так дайте ему! В чем дело?!

Тринадцатое. Очень хочет быть мостом между Украиной и Россией, только чтоб не ходили.

Четырнадцатое. …очень хотелось бы, но не сможет.

Пятнадцатое. А даже если сможет? Что делать потом – вот вопрос?

Шестнадцатое. В раздетом виде широк. В одетом скуповат.

Семнадцатое. Напоминает попугая в клетке. Сидит накрытый одеялом. Вдруг поднимают одеяло – яркий свет, тысяча глаз, и он говорит, говорит… Опустили одеяло – тихо, темно, кто в клетке – неизвестно.

Я его вызвал

Я его вызвал, и он пришел ко мне с тонометром.

– Вам шестьдесят лет, – сказал он. – Что тут не ясно?

Большой живот – вот результат.

Давление – результат.

Изжоги – результат.

Сердцебиение – результат.

Вам шестьдесят и от чего-то надо отказаться.

Так от чего отказываться будем?

а) Бабы – вычеркиваем.

б) Выпивка – вычеркиваем.

в) Вкусная еда – вычеркиваем.

г) Лежание с книгой – вычеркиваем.

д) Ужин с друзьями.

е)Утренний кофе.

ж)Ночной коньяк.

з)Жареное.

и)Копченое.

к)Газеты на ночь.

– Что там осталось? – просипел больной.

Остались: свежий воздух, утренний бассейн, вареная морковь, жена.

Неделю пролежал со списком.

Потом восстановил последний пункт.

Последний пункт, он легкий самый.

Одна газета на ночь…

Но там такие гадости, но там такие сволочи, но там такие выборы. Ну, не заснешь, и все… Берешь хоть книгу.

А там такие гадости, а там такие мерзости, там все так мерзко красочно, и так умирают длительно от ран в паху.

Причем все в шестьдесят. Все в шестьдесят!

Ну, как тут не восстановить пункт ж).

Чуть-чуть.

И тут оно как завертелось и выстрелило наблюдениями, итогами и меткими словами.

Ну как тут не поговорить чуть-чуть.

Ну не с мужчинами же а)?

Ведь надо же узнать, кто есть…

Прощупать хоть по телефону… людей…

А дома спят. Из мужиков же по ночам почти никто не говорит.

Они все спят от вредности дневного…

Приходится слегка восстановить пункт а).

Слегка… Чтоб жизнь почувствовать.

А там все оживились.

Куда пропал? Что за манеры и когда?

Зачем когда? Я просто так.

Ну просто так когда?

А о здоровье с дамой неприлично. Мы разные. Здоровье разное и разные врачи. За что и любим.

Понастыдили. Нарушил пункт второй по-крупному.

С ним третий. Как же без закуски.

И мужики не говорят так просто. Только с пунктом д).

То есть оплачиваю я их выпивку, депрессию, рукопожатия.

А как там разглядишь копчености во всем масштабе нарушений.

От утреннего кофе отказался, хотя бы потому что наступает он в 16.00.

Ночной обед, дневная баба. Зарядка вечером, а утром мертвый сон. Живот, подагра, ревматизм, ангина, сердце, частый пульс, друзья, копчености, девицы с маринадом.

И он с тонометром.

– Так от чего откажемся? Давай попробуем от новостей.

– Нет, нет, – вновь просипел больной.

– От баб? – Он поглядел на циферблат. – От выпивки, от чтенья на ночь, от ночных раздумий. Ты видишь, что нельзя от одного. Ото всего.

– Ото всего. Ото чего ото всего? И что там остается?

– Прогулки, свежий воздух, овощи, окно.

– И никаких ночных раздумий?

– Никаких.

– Когда ответ?.. Постой, а может, я здоров?

– Вполне возможно. Когда б не результаты измерений…

– Тогда поступим так. Мы список размножаем в двух экземплярах и ищем точки соприкосновения. А если не найдем – то снова соберемся. А если в третий раз не выйдет, тогда исход один.

– Какой?

– Со своим списком каждый. Но список наоборот. Перечисление органов: желудок, печень, сердце, голова, суставы, позвоночник… Кто от чего откажется?.. И снова соберемся.

Я брошу все и войду в твое положение
У врача

– У меня высокое давление, посмотрите кардиограмму.

– Нет. Пейте раунатин.

– Оно очень падает.

– Пейте кофе.

– Но я не понимаю, как же мне пить кофе.

– Пейте раунатин.

– Мне на улице бывает плохо. Недавно так стало плохо…

– Не выходите на улицу.

– Как же я могу не выходить. Нам же с мужем кушать надо. Что-то надо купить.

– Попросите кого-нибудь.

– Я могу попросить один раз, но регулярно как же я могу просить?

– Просите раз в неделю.

– Как же раз в неделю, а молоко, а хлеб?

– Муж пусть ходит.

– Муж-то вообще не встает. Может, посмотрите?

– Не надо. Наймите кого-нибудь. Договоритесь.

– Кого же нанять? Никто не хочет этим заниматься.

– В бюро добрых услуг.

– Бюро добрых услуг этим не занимается. К ним не дозвонишься. Кроме того, они оказывают за деньги.

– Договоритесь с соседями.

– Они работают. Уходят на рассвете, приходят вечером.

– Другие соседи.

– Алкоголики. Они у нас одалживают и не отдают. А мы получаем пенсии, я – шестьдесят восемь, муж – восемьдесят два, кого уж там нанимать? Ну сколько мы можем платить – тридцать рублей. На сто двадцать вдвоем, а квартира?

– Дети пусть приносят.

– Сын в другом городе.

– Пусть переедет.

– Он здесь не устроится. Он педагог.

– Внуки пусть приедут.

– Внук учится там же, у сына.

– Вы туда переезжайте.

– Они не приглашают. Я думаю, у них забот хватает.

– Родственников попросите.

– Близких у нас нет. Дальние хуже посторонних.

– Заказы берите.

– А хлеб, а молоко, а лекарства.

– Возьмите квартирантку.

– У нас однокомнатная. Кухня маленькая.

– Ширму поставьте.

– Муж почти не видит. Он попадет за эту ширму.

– Пожилую возьмите.

– Никто не идет. Я уж несколько объявлений давала.

– Продайте что-нибудь.

– Ничего ценного нет.

– Вот этот магнитофон.

– Он внутри пустой.

– А брат, сестра у вас есть?

– Умерли уже. Умерли.

– У мужа?

– Он единственный сын.

– Звоните в бюро добрых услуг. Дозвонитесь.

– Кто будет звонить?

– Муж пусть позвонит.

– Он ничего не помнит. Телефон не запомнит.

– Напишите ему.

– Он потеряет бумажку. Он очень плохо видит. Он не знает, где очки.

– Привяжите.

– Он отвяжет и потеряет.

– А если сыну сообщить?

– Пете? Он в больнице.

– Сообщите Петиной жене.

– Стерва. Я когда-то была против свадьбы. Десять лет прошло. Она помнит.

– Напишите Пете.

– Она ему не передаст.

– Напишите на работу.

– Он в больнице.

– Это раунатин? Дайте воды… Впрочем, я сам, не надо вставать.

– У вас тоже давление?

– А…

– Не надо ходить.

– А кто за меня будет ходить?

– Больничный возьмите.

– Уже не дают.

– А на пенсию?

– Восемьдесят два рубля.

– В киоск пойти.

– С головными болями в киоске сидеть?

– Можно не целый день.

– Даже полдня…

– Кто у вас дома?

– Сын.

– Пусть сын кормит.

– Его надо кормить.

– Жена сына.

– Он не женат.

Новости
Обзор

Наша свобода напоминает светофор, у которого горят три огня сразу. При такой свободе главное – выжить. При такой езде проявляются не взгляды, а характер.

Люди, у которых жизнь не получается, требуют запретить, отобрать и поделить. Они – за свободу, но по справедливости. То есть одеяло – одна штука, сапоги – одна пара, перловка – один килограмм, хлеб – одна буханка. А чтоб было точно по справедливости, делить будет он сам.

В Одессе, между прочим, прошла первая всеобщая забастовка. Жаль, никто не заметил. Место выбрано неудачно. Там и раньше никто не работал.

Общаться в Одессе не с кем.

В Одессе не с кем общаться, в Америке не с кем общаться. В Израиле не с кем общаться. Куда же все поехали?

– Внимание! В аэропорт Шереметьево прибывают пассажиры рейса 2893 «Архангельск – Москва». Сам самолет, из-за отсутствия горючего, остался в аэропорту Архангельска.

На автозаводе в Тольятти зарплату выдают запчастями. Первого и пятнадцатого народ выкатывает колеса, карбюраторы. Высокооплачиваемые тащат глушители и задние мосты.

Одесская мэрия договорилась с турками о постройке гостиницы в Аркадии. Наняли турок по пятьсот долларов в месяц. Турки наняли армян по сто долларов в месяц. Армяне наняли украинцев по пятьдесят долларов в месяц. Стройматериалы украли, единственный самосвал упал в воду, на стройке – тишина.

В Москве появился телефон для самостоятельного, независимого, одиночного секса. То есть небольшой разговор, потом включается автомат: «Ждите оргазма! Ждите оргазма! Ждите оргаз..!»

Начальник Одесского горсвета баллотировался в депутаты Украины. В городе перебои со светом. Он сказал, что знает о перебоях. Тем более, он начальник горсвета. И сказал, что, если его выберут, перебои со светом прекратятся. «А если не выберут?» – думают все…

В одесских трубах нет напора. Ни в газовых, ни в водопроводных. Кто-то во дворах регулярно собирает деньги на ремонт труб, а напора все равно нет. Когда его ловят, он говорит: «Шо ж вы хотите? Напора нет?!»

А жить у нас стало интересно, как никогда. В России появились первые в мире разорившиеся бедняки. Ни одного разорившегося банкира и масса разорившихся бедняков. Время от времени, в каких-то коммуналках, в подвалах выскакивает человек в лохмотьях с криком: «Я разорен!»

– А вы не играйте в азартные игры, – говорит государство из постели.

– А вы не верьте в то, что вам обещают, а вы поезжайте за границу, походите по стране, проверьте его недвижимость, активы и только после этого взноситесь.

– Да? – спрашивают клиенты, скинувшиеся по пять-шесть старушек на один вклад. – Только после этого?

– Конечно, только после этого!

– Че ж вы раньше не сказали?! – кричат клиенты.

– А че ж вы раньше не спросили?! – говорит государство. – И вообще, как можно верить тому, что вам говорят по телевидению. Идите потолкайтесь в очередях, там все официально.

Всем нравятся деловые русские в Латвии, деловые русские в Эстонии, деловые русские в Литве. Собранные, энергичные, деловитые. Напоминают бывших евреев в России.

Украинская таможня на границе с Россией свирепствует:

– Наркотики е? Оружие е? Газовые баллоны е?

– Нет. А у вас купить можно?

– Шо-нибудь подберем.

На Украине строго соблюдаются национальные приоритеты. В Одессе уже говорят, что человек произошел от украинца. В России говорят, что человек произошел от русского. Евреи загадочно улыбаются.

В Москве реклама надрывается:

«Берите напрокат лимузины, яхты! Путешествуйте в Никозию!»

– Куда-куда? – спрашивает народ.

– В Никозию!

– Кто-то ж, наверное, путешествует? – кипятятся коммунисты.

– Жиды, – отвечают патриоты, – кто ж еще?

«Шоколад “Баунти“ тверже во рту, чем в руках!»

– Кто-то ж его жрет? – шумят коммунисты.

– Жиды, – отвечают патриоты, – кто ж еще?

«Сок из апельсинов и бананов давим тут же при вас! Вы пьете тут же при нас!»

– Кто-то ж его пьет? – шумят коммунисты.

– Жиды, – отвечают патриоты, – кто ж еще?

– Слушай, чего же они уезжают?

– Та надоело им это все.

После семидесяти лет простоя все телевизионные новости через обнаженную женщину, чтоб смотрели внимательно. Самолеты, трубы, эшелоны между ног. Оттуда же сыпется цемент, стройматериалы и коттеджи. Покупайте!

В Москве врачи бастуют. Не выехала «скорая» – померло пять тысяч человек; выехала «скорая» – померло шесть тысяч человек. Врачи удивляются, как при таком лечении больные еще живы. Больные удивляются, как при такой зарплате врачи еще живы.

В ответ на бесконечные угоны автомобилей, в Москве наконец-то появились настоящие противоугонные устройства – сиденье-шприц-штык. При посадке угонщика срабатывает шприц или штык в зад. Что важно – не забыть об устройстве перед собственной посадкой.

А в это время с народом по телевидению все играют в разные игры. «Проще простого», «L-клуб», «Поле чудес». Букву угадал – миллион, слово угадал – автомобиль. Народ носится, заучивает слова.

Свадебная церемония древних ацтеков – шесть букв?

Долбаная лодка американских индейцев – пять букв?

Температура воды в римских банях?..

Ходят невменяемые, выучившие наизусть половину энциклопедического словаря.

В общем, стреляют, танцуют, грабят, богатеют, беднеют. Расстояние между социализмом и капитализмом стремительно сокращается. В промежутке мечутся наши люди, то ли стягивая, то ли расталкивая эти две системы.

 
Вы читали тексты монологов 1990-х годов Михаила Жванецкого:
 
Не жизнь – праздник
Ура! Мы снова живы! Марку Захарову
Он нужен здесь
Комплекс неполноценности
Автопортрет-96
Я его вызвал
Я брошу все и войду в твое положение
Новости

 
Улыбайтесь и думайте, дамы и господа!

.................
haharms.ru  

 


 
   

 
 Читать бесплатно онлайн тексты монологов Жванецкого Михаила: на haharms.ru