Монологи 90-х: Врага давай!

Михаил Жванецкий монологи 90-х годов
   
Врага давай!
Нечистая сила
Время музыки
Второе приветствие Арканову
Гердту
Ролану Быкову
Окуджаве снова…
Ресторан ВТО
Киногорода 

   
Врага давай!

Дорогие эмигранты в США, разрешите всех поздравить с Новым годом, хотя, кроме неприятностей, не вижу ничего.

Переход наших стран из противников в друзья, по документальным данным, обойдется им в двести миллиардов долларов. Дешевле было друг другу морду набить. Душа кровью обливается – у нас столько отравляющих веществ скопилось, что их легче применить, чем уничтожить. Что, людей нельзя было найти?

А ракеты? Как ты их приспособишь? Приветствие послали из России в Америку боевой ракетой. Это же ракета!.. Ее пульнуть по-настоящему…

А куда девать ребят из Лос-Аламоса-1 и Арзамаса-16? Они уже привыкли друг к другу. Лос-аламосские – самолет-невидимку «Стелз», а арзамасские – им невидимую ракету «Игла». Я правду говорю. Их только что поймали. Арзамасцев! Успели-таки придумать против «Стелза». Хотели испытать. Невидимка в невидимку – такой был бы взрыв! Ничто в ничто, ни с того ни с сего.

А ваши евреи уже успели против наших… А наши евреи только начали против ваших соображать, так страна кончилась и против евреев кампания пошла…

А евреи ведь как? Они в любой стране в меньшинстве, но в каждой отдельной отрасли в большинстве. Взять физику – в большинстве. Взять шахматы – в большинстве. Взять науку – в большинстве. А среди населения в меньшинстве. Многие не могут понять, как это происходит, и начинают их бить.

А пока половина евреев под флагами США, а половина под флагом СССР честно и мирно соревновались друг с другом на случай войны, развалился самый любимый враг всего мира – СССР. И ракеты, твердо нацеленные на Лос-Аламос, рассыпались веером. Кто на Ташкент, кто на Душанбе, а кто вообще на Москву.

Такие случаи были, когда ракета, выпущенная в район Кабула, заметалась, скрылась в тайге, пробила коровник под Тулой, перепугала горных козлов на Алтае, вернулась домой, погналась за одним грузинским танком и добила его.

Вот что творится, когда противник исчезает. Морская пехота США в слезах ищет, кому морду набить. Сидели в песках, тренировались, на муравейниках спали, в грязи ползали. А противник на встречу не явился.

Врага давай! Давай врага! Что Ирак? Это же смешно.

А наши ордена Ленина, ордена Боевого Красного Знамени, ордена «Знак Почета и уважения» военно-десантные войска. Он же кулаком разбивает пять кирпичей. Куда его приспособить? Парикмахером? Не хочет он головы стричь. Он их разбивал! И давай ему по три-четыре головы в день. Иначе секрет утерян, и все!

А эти «Аваксы», «Стелзы» против кого? Ливия, Сирия? Это же смешно! И правильно наши патриоты в Ирак летят. Им разве друзья нужны, им враги нужны. Врага давай!

ПВО разваливается, пьянство в блиндажах, разврат в бункерах стратегического назначения. Полковник межконтинентальных войск завалил девицу попкой прямо на кнопку пуска баллистической ракеты. Хорошо, что она не сработала. (Я о кнопке говорю.)

В генеральных штабах всегда строго было, красиво. Карты мерцали, погоны сияли, тихие голоса: «Предполагаемый противник в случае начала военных действий нанесет ракетный удар, направление Челябинск – Уфа. Мы отвечаем ударом Нью-Йорк – Милуоки, параллельно Франкфурт – Саарбрюкен. Тогда противник собирает все силы и наносит ответный удар в район Харькова с возможным десантом на линии Феодосия – Керчь. Наша стратегическая авиация атакует Сан-Диего и наносит упреждающий ракетный удар по Манчестеру. Противник выводит из-под удара бронетанковую армию и пытается создать окружение в районе Хмельницкого, тогда мы…»

Такие люди в штабах сидели! Кому они мешали?

Их разогнали. Без квартир, в коммерческих ларьках торгуют. Прогорают. Ошибаются в расчетах. Их рэкетиры бьют. Они же против одного не умеют. Они же против народов обучались. Таких людей из штабов выбрасывать – только уличную преступность размножать.

А конструкторские бюро, краса и гордость в белых халатах. Не знаю, как у вас, у нас впереди войск всегда конструкторы мчались. Туполев, Илюшин, Лавочкин. Два одессита Нудельман и Рихтер – самолетная пушечка НР через винт.

А самый популярный человек всех времен и всех стран Калашников! Популярней Горбачева! Дети знают, женщины: «Я сплю с “калашниковым“», «Я даже в душе с “калашниковым“»… О ком еще так говорят. И этот человек не у дел!

Сейчас, говорят, во всем мире сбор средств идет. Чтоб собрать двести миллиардов, чтоб опять эти двое друг против друга стояли, чтоб все умные люди этим заняты были. Тогда маленьким странам кайф и полная джамахерия. Дерись, с кем хочешь, пока взрослых нет.

Ну а пока мы свободны и сидим за мирным столом, уже не представляем с гордостью каждый свою страну, и не несем за нее никакой ответственности, мы пьем за абсолютно новый год, который, как и каждый год, кого-то отдаляет от жизни, а кого-то приближает к ней, пьем за наши страны, за две или три наши родины, которые именно мы, как бы нас ни проклинали, превратили в сообщающиеся сосуды.

Нечистая сила

Мы квартиру иностранцам сдали. А там пошло.

Телевизор сдох 7 ноября.

Включился 1 декабря, показал «Любэ», крикнул: «Атас!» – и сдох.

17 декабря вдруг зашелся: «Разрешите наш съез… Атас!» – и сдох.

На Новый год врубился, крикнул: «Атас!» – и снова сдох.

Теперь показывает только «Любэ».

Вода утром из унитаза вдруг пошла горячая. Сидишь весь в пару.

Когда замок открыт – ничего из квартиры не пропадает. Замок закрыт – кое-чего нет.

Однажды дверь оказалась заперта снаружи и изнутри.

Плита включилась ровно в 12.00, раскалилась, а когда поставили кастрюлю – выключилась.

Велосипед бьет током. Хотя ни к чему не подключен.

Из магнитофона «Днепр» потекла вода.

Когда туалет на задвижку закрываешь внутри – не выйдешь никогда.

Снаружи задвинули – наверху кто-то закричал и с кровавым пальцем прискакал…

Как-то сообщается, видимо.

Ну и регулярно, как ведро в унитаз выльют – снизу мокрый человек прибегает.

Они в панике.

Мусор выбросят – снизу этот же человек прибегает в наших объедках.

Тоже, видимо, сообщается…

В кухне дверью хлопнут – лифт вниз идет.

Соседняя мастерская на наш счетчик работает. Тоже как-то…

Они отказываются жить.

А уж с телефоном!..

Те, к кому мы попадаем, и палец советуют повнимательней вкладывать, и последнюю цифру через паузу вращать…

Какой бы номер ни набрали – в одну и ту же семью попадаем.

Они уже плакали. Мы плакали. Кричали:

– Отсоединяйтеся! Дайте поговорить!

Я уже не говорю, что во время набора три, четыре семьи проходишь. И опять к ним.

– Это опять вы!.. Вставьте, пожалуйста, палец повнимательней!

Да мы уж так внимательно вставляем… Я уже один не набираю. Я уже себе не доверяю.

И снова:

– Это опять вы?

Они форточку открыли – соседка из другого подъезда прибежала: ребенок маленький… Просьба закрыть.

Ну и, конечно, как хлопнут дверцей холодильника – слева крик.

Пол моют – внизу люстра загорается.

Жена плакала: все письма назад приходят – «адресат выбыл». И те, которые к нам, – туда возвращаются. «Адресат выбыл».

– Как выбыл? Мы же здесь!..

И телеграмма пришла на наше имя: «Вон отсюда, иностранцы проклятые!» С нашей подписью. А мы ж никогда. Мы же их пригласили…

Голос по ночам отчетливый. Кто-то диктует мемуары… Узнавали. Действительно, в соседнем доме генерал с дочкой…

Письма на чужое имя с чужим адресом бросают к нам в ящик. Все на фамилию Марусев… И говорят:

– Вам, вам, не прикидывайтесь.

Мы все время думаем, что это – социализм, но выбор-то мы сделали правильный в 17-м году. Значит, это – нечистая сила.

* * *
Афоризмы и цитаты Жванецкого

Может быть вы не знаете, но в Одессе быстроподнятое не считается упавшим.


Возьми за правило прерывать беременность еще в период знакомства.


Простое одиночество – это мимика в темноте, пожимание плечами, негромкий стон в ответ на какие-то мысли.

Явное одиночество – это уже разговор, тихий разговор с самим собой с упреками, угрозами, с отрицательным покачиванием головы и вздохом: «Нет, это невозможно».

Полное одиночество – это громкая беспардонная болтовня с собой с ответным хохотом, пожиманием руки, рассматриванием удостоверения, хлопаньем самого себя по животу: «Ай да молодец, ну насмешил», с последующей задумчивостью и криком: «Нет, ты не пойдешь туда! А я сказал, нет!» – и слезами, прерываемыми: «Ну не рыдай же. Как ребенок, ей-богу!»



– Не дай, Господь, нам пережить детей, – сказали как-то все. Вот у меня вопрос: когда? Когда мы по-взрослеем?!


Птичка не усидит – дергается, дергается. Чего суетишься? Чего дергаешься? А кормиться надо. Кормиться и плодиться. Плодиться и кормиться.

Если бы их не поедали другие, которым тоже плодиться надо, страшно было бы подумать.

Все мы бегаем и тучнеем для кого-то.

Подумай, прежде чем поправиться, хочется ли тебе, чтоб он так вкусно кормился и плодился.


– Я посмотрел твой концерт.

– Ну?

– Ты не обидишься?

– Нет.

– Честное слово?

– Честное слово.

– Вот я все и сказал.


Как кому, а мне нравится думать!


Кофе заказывал я. Когда я заказывал, мне еще было можно. Теперь мне нельзя.


Я люблю все, что означает движение: пароход, самолет, спичку, скрытый смысл, знакомство с умной женщиной, неоткрытую бутылку водки.


Расставить любимых в пространстве.

Врывается банда:

– Кто из вас еврей?

Жена говорит:

– Я!

Любовница говорит:

– Он!

Друг говорит:

– Вон отсюда!


Тут же в больничном дворе композиция «Кто кого». На козлах наклонно стоит очень грязный «Москвич», а под ним много лет лежит очень грязный тоже москвич водитель Женя. Он ремонтирует, ремонтирует, ремонтирует, ремонтирует. Хотя откликается, дает прикурить, на предложение вылезти или выпить отвечает – мне некогда, мне летом выезжать.

Шумит дождь, падает снег, а он все ремонтирует, ремонтирует, ремонтирует.

А мне говорят – вы повторяетесь. Да. Я повторяюсь. А он ремонтирует, ремонтирует, ремонтирует…

Завидую тебе, Женя, у тебя есть смысл в жизни. А я за тебя выпью, сдам анализы, а они пусть ремонтируют, ремонтируют…


Ты умный, Сережа! Ты так умен. Ты знаешь, что надо работать и писать.

А я настолько умней тебя, что знаю – этого можно и не делать.


Американка все не могла понять, почему такое количество звонков на дверях квартиры. Ну, ей объяснили, что один звонок в спальню, другой – в прихожую. Куда хочешь войти, туда звони. А то, что на звонки выходят разные люди, не имеет значения – семья большая.


19 июля. Открытое окно.

Юг. Море. Зелень.

Вишни. Солнце. Небо.

Вишни, виноград.

Только нет друзей.

Они оставили мне это.


Мы с ней дружно живем. То есть, в основном, она.

Мы и спим с ней, где главным образом спит она.

Мы никогда не расстаемся. Вернее, она, конечно.

В общем, все счастливы. Кроме меня.


Я потерял и простил своих друзей.

Я потерял и простил своих женщин.

Я снова приблизился к бумаге и заинтересовался тем, что она терпит.

Песочными часами пересыпается время.

Будущее внизу, прошлое вверху.

Когда вертишь свои шестьдесят, сыпятся дни из смеха в слезы.

В горле и глазах прыгают точки.

В мозговых полушариях ширятся белые пятна.

Ощущения переходят в наблюдения.

Наблюдения – в воспоминания.

Слезы, выраженные словами, вызывают смех.

Смех вызывает кашель.

Кашель выдает присутствие.

Уходишь замеченным.


Мой контингент – «Я минус десять», между мной и вами, мадам, не должно проходить больше одного третьеклассника. Ваше желание поместить туда семнадцатилетнего оболтуса привело к напряжению на разрыв, а уж мои попытки просунуть между нами двадцатисемилетнего взрослого идиота закончились полным крахом.

Время музыки

Странно: мы все понимаем, как глубока и вечна классическая музыка. Но властвует легкая. Как политика над учеными. Коли легкое властвует, надо его выбирать, как выбирают политику, надо его предлагать, как предлагают политику.

Легкая музыка делает эпоху.

Музыка не нуждается в переводе.

Могли бы и буквы придумать общие для всех народов – не захотели. Они думали, что буквы главное. Буквы сохраняют нацию.

Ноты главнее. Общие для всех наций ноты сделали свое дело – можно стучать в кастрюли, обижаться на засилие, а побеждает та музыка, которая побеждает. Американская, итальянская. И обижаться нечего, тем более что американская – наполовину наша.

И Гершвин, и Берлин, и Покрасс. Не обижается Америка и выигрывает. А мы всю музыку, всю физику, все тексты подсчитываем, подсчитываем и проигрываем, проигрываем от огромного комплекса неполноценности.

Предмет нашей национальной гордости, корифей науки, обставивший весь мир, будет мучиться, болеть, голодать и умрет, лишенный внимания, потому что неправильно сконструирована система. Ему кроме слов нужен заработок, вот эта всеобщая известность и гордость ему – этому предмету, должна давать заработок. Чтоб жить и не зависеть ни от кого, тогда он может сочинить то, за что его любят.

Он может сочинять и в тюрьме. Но это будут сочинения в тюрьме. И, выйдя на свободу, он четко скажет, что тюремный опыт человеку вреден.

Только буквы. Ноты, цифры и опыты в тюрьме не поставишь. И музыка из тюрьмы будет музыкой из тюрьмы, где солнце в клетку, и туча в клетку, и женщина за решеткой с той стороны.

Женщина. Женщина. Женщина.

Потому что свобода – это женщина.

Тюрьма без женщины.

Болезнь без женщины.

Старость без женщины.

Война без женщины.

Все плохое без нее.

Свобода – это женщина.

Или, говоря сложнее, любовь.

Или, говоря еще сложнее, возможность любви.

Или, говоря проще, найти свой минус или свой плюс для возникновения электричества. Для появления людей на белом свете. Из тюрьмы с детьми не выйдешь.

Литература без детей. Варлам Шаламов. Как ужасно, когда болеет ребенок.

Легкая музыка – порождение жизни. Сейчас она склеенная, заимствованная, продающаяся и фонограммная.

В ней нуждаются. Ее покупают. В нашей стране в ней нуждались всегда. Музыка, как снег, покрывает разруху, ямы и могилы.

Музыка Дунаевского, Соловьева-Седого покрывала аресты и Беломорканалы. Но какая музыка!

Любовь Орлова – звезда, но ее все время покрывает музыка Дунаевского.

Война под голос Утесова. И яростная борьба власти с музыкой за власть.

И джаз все равно владел ногами и сердцами.

Музыка, как вода, касается всех берегов. И фигурное катание в немыслимых дозах шло под хорошую музыку, под запретную.

Музыка, как воздух. И как вода.

Скорее, как воздух. Окружает нас всюду.

Ее не нужно читать, покупать. Она всюду.

Двигая рукой или телом, мы рассекаем музыку.

Какую бы ты кнопку ни нажал, включается музыка.

Реклама, радио, соседи сверху, снизу, со двора.

Парад, войска, оркестры, марши. Она звучит все время, независимо от нас.

Включай, не включай. Тебе остается только присоединиться.

Сел в машину – музыка. Вошел в дом – музыка. В эфире из разных стран.

И хороший писатель тоже пишет музыку. Рассказы Чехова. Пушкин.

Гениальных песен в мире так же мало, как симфоний. Редкостные певцы рождают музыку. Еще более редкие понимают слова, которые поют. Совсем редкие рождают музыку и понимают слова. Кто владеет музыкой, владеет молодежью.

Но музыка выбирается молодыми.

Стихи, положенные на музыку, сразу становятся доступными.

Период тоталитаризма, как любая тюрьма, был периодом хороших стихов. Смысл которых был всегда один – долой тюрьму. Теперь тюрьмы нет и смысл распался. Исчезли стихи, как оружие. И появилась масса бессмысленных слов на музыку, вызывающую движение и напоминающую секс.

Это можно танцевать под бой часов, под дизель, под забивку свай, под стук колес, под барабаны в джунглях.

Сидеть под музыку нельзя. Надо танцевать внизу-вверху. Сидя и лежа на боку.

А в общем, услышав несколько нот к фильму, мы угадываем эпоху. Как в игре «Угадай мелодию» – мы угадываем слова. Это литературная передача. Так что надо бы назвать «Угадай стихи».

А эпоха волшебных мелодий, видимо, у всех прошла. Последние фильмы из музыки: «Кабаре», «Весь этот джаз» Фосса.

Голливуд собирает весь мир. И наука США собирает весь мир. Кто же мешает нам собирать?

Денег нет. А денег нет, потому что продавать нечего. А продавать нечего, потому что авторы уехали. А авторы уехали, потому что денег нет.

Вот и снова замкнутый круг, из которого состоит наша замкнутая жизнь.

Когда свобода, когда можно ехать, а можно и остаться, проверяется просто. Любовью к стране.

Но и эту любовь, как и всякую любовь, проверять и испытывать не стоит.

Надо жить: 1) безопасно; 2) лечебно; 3) образованно; 4) тепло; 5) удобно; 6) с кем хочешь.

И что-то получится. Как в музыке, которая приходит к нам оттуда, где получилось все остальное.

И все-таки.

Просто жить одним ритмом – это джунгли. Это развлечение. Это свободное время. Но остальное – это придумывание музыки, слов, цифр, аппаратов, чтоб эту музыку транслировать.

Чтоб певцы пели под фонограмму, кто-то должен придумать усилитель и магнитофон. Нужны головы.

Сейчас у нас время ног.

Головы не нужны. Руки не нужны. Время ног.

Что предмет нашего советского творчества? Из того, чем можно было заинтересовать. Это тюрьма. Архипелаг ГУЛАГ.

Диссиденты – это и была наша продукция.

Продавать и завоевывать мир можно и тем, что получается лучше всего.

Аркану-II
Второе приветствие Арканову

Ну что ж, дружба снова стала главной.

Она всегда становится главной, когда нет законов.

Из беззакония в беззаконие и дружба – главной.

Аркадий Михайлович, мы снова, как двадцать, пятнадцать и десять лет назад, у вас в гостях. Мы снова вместе, Аркадий Михайлович.

Мы тут в связи с новой жизнью были уверены, что расстаемся навсегда.

Мол, с приходом демократии каждый идет своим путем.

Индивидуальное развитие идет на смену коллективной недоразвитости.

И вообще, мы собирались каждый открыть свое дело.

Мы надеялись, что со сборами на кухне покончено, мы перешли в гостиные и выковывали себя, готовя к борьбе за существование в новом лице, где человек человеку волк, а разносчик газет становится президентом.

Мы готовили себя к рыночным отношениям, где мы должны быть яростными конкурентами, то есть вы что-то шутите, я это ворую и шучу тут же рядом в еще большей аудитории. Вы берете тему. Я беру рядом. И пишу на эту же тему очень сильно и смешно. Вы, услышав это, заявляете, что как человека вы меня еще как-то уважаете, но писателем не считали никогда, и несчастна та страна, где такие, как он (то есть я)... и страшно зло шутите, потом говорите: «А вот сейчас я вам почитаю на эту же тему свое, и вы поймете, как надо», – и страшно смешно читаете, разрывая сытые животы коммерческой публике, и она говорит: «Нет!» – Она говорит: «Нет! Это и есть то, что нам нужно, мы будем ходить сюда, в Сивцев Вражек, 7, а не на Тверскую, 16, где злится этот маленький, лысый и толстый».

И тогда я вообще вынимаю последние бабки, устраиваю банкет с шутками, угощениями и полуголыми, легко угадывающимися в тюле и тумане, и держу речь в смокинге и пенсне.

– Я не буду с ним соревноваться в юморе, – с хохотом говорю я, – это вообще не его область. Он из скверных врачей стал жутким юмористом и кто-то ему соврал, что публика смеется над его остротами. Но если бы он внезапно перестал шутить, смех бы только усилился… Ха-ха-ха, не могу. Я слышал, что на последнем вечере он после часа подготовки с трудом вышел на эту жалкую остротку. Мне ее рассказывали. Рассказывал человек, которого ничего не стоит рассмешить, который хохочет, глядя в лужу, и то он сказал:

– Да! – Он сказал. – Да! Это не юмор.

Страшно смотреть на человека, пытающегося пошутить с трех-четырех попыток. А эта шутка… что-то типа «я рад, что вы заглянули ко мне на Сивцев Вражек, а те, кто не дошли, сидят на Тверской, 16».

Дать вам паузу для смеха?..

Так я хочу сказать: во-первых, пейте и ешьте. Сегодня бесплатно! А тому, кто собирается на Сивцев Вражек, 7, я тоже хочу сказать: «Чтоб ты не дошел».

Я тут поймал двоих, которые ходят туда и сюда и сравнивают. Мои ребята с ними поговорили.

Все, кто ходит к нему, может забыть дорогу сюда и как я выгляжу.

Я не ревную, но каждый должен выбрать, кто тебе шутит в ухо, в лицо или по печени.

Все!.. Я плохой! Но будет так, как я сказал!

Закусывай, чтоб я видел, как ты ешь.

Я всю жизнь шутил.

От меня ушла жена.

Я имел три очень больших и очень неудачных романа с посторонними женщинами. Они, бедняги, не понимали, когда я шучу и когда я серьезно, и я разрушил их жизнь!

Все! Я снял зал! Я заплатил за стол. Я шучу как хочу. И вы будете смеяться! Мои люди будут за этим следить. Они же будут завтра у него. Если кто-нибудь из вас там окажется!.. Засмеется!.. Захлопает!..

Мне пугать вас не надо.

Вы знаете, как трудно у нас гулять зимой…

Эти проклятые сосульки…

Конечно, это чистая вода, но только для того, в кого она не попала.

А ему передайте. Мы составили соглашение: я шучу в регионах, он смешит Центр. Пожалуйста – танцуй, пой, пародируй, это твое. Но не пересекай.

Что же я слышу: 20 ноября он проехался по Житомиру. Так легко, как будто мы с ним ни о чем не договаривались!

Пусть та мразь, которая его увидит, передаст: я ему отдал самое дорогое. Центр! Оторвал от души. Бери! Обшути! Обмой! Хоть съешь этот Центр вместе с парламентом, но на места?! На места не лезь! Они мои! Эти маленькие мэры, эти все гордумочки, эти властички, местечки – это мои конфетки. Я там профессионал.

И мы договорились! Мы не мешаем друг другу.

Но если внезапно пошутим вместе – содрогнется страна!

Только одновременно и на Пасху.

Так что передайте ему дословно:

– Аркан, Центр – твой. Мишель берет себе места.

Если он хочет меня видеть, я жду его в этом глухом зале «Россия». И мы там ударим по рукам.

Пусть приходит.

Я пустой.

Его люди могут проверить.

Если он не придет…

Каждая его шутка для тех пятерых, что придут в этот паршивый зал, обернется рыданиями.

Он даже не будет знать почему. А они ему не успеют сказать.

Давай, Аркан, шути! В этой области ты вне конкуренции, как каждый из нас в своих областях… Вот как я хотел сказать.

Вот какая могла быть жизнь, полная опасности и секса.

Но замолчал народ, запротестовал военно-промышленный комплекс.

Рухнул премьер.

Изменился президент.

И вот мы снова на кухне и я слышу слова:

– Что-то давно мы не виделись, заходи, Мишель, есть о чем поговорить. Я теперь пою, теперь у меня разборки с Киркоровым. Ты когда можешь: 27-го или 28-го?

– 28-го.

– А мы 27-го, собираемся к семи.

Гердту

Из чего состоит Гердт? Из голоса, ноги, юмора и стихов.

Из чего состою я? Из уважения, внимания, ответной шутки и встречной рюмки.

Восемьдесят лет достаточно, чтоб представить, но недостаточно, чтоб понять. Все, что могла, природа отдала Гердту, отняв это у других. Прекрасно острит сам и тут же хохочет от другого, что уникально.

Обычный острящий от чужой шутки мрачнеет. Либо прерывает криком:

– А вот у меня было в Краснодаре…

Обычный острящий воспринимает слова: «Вы – гений!» – не ушами, а животом и долго переваривает, глядя по-коровьи.

Из чего состоит Гердт…

Из Пастернака, встреч, тембра и быстрого «да». Это быстрое «да» сводит с ума и делает собеседника неповторимым. Кому повезет, тот с ним выпьет. Кому очень повезет, тот с ним закусит. У него. Не у себя. У себя вы будете жрать уничтожающее, а у него дополняющее рюмочку, куда уже входит закусочка. Вы ее уже пьете.

У себя дома вы тот молчаливый, вялый, скучно едящий, тихо пьющий впередсмотрящий.

У него вы уважаемый и пылко любимый гость. Талантливый во многих областях науки. Возвратясь, извините, к себе, вы еще долго хорохоритесь и тонко ходите, объясняя отвратительным близким, кем вы только что были.

Правда, если вы желаете этим быть снова, вам надо опять идти туда. Этого уже приходится добиваться. Ибо там уже сидит следующий и ловит это быстрое «да», чтоб улететь на крыльях, забыв про ноги.

А еще с ним хорошо ездить в поезде. Торчит нога, звенит беседа, и вечно занят туалет. Из его купе выходят прямо на перрон. Кто в Ленинграде. Кто в Одессе.

А он изменчив. Он устал. Он не актер. Про актера не скажешь: какой умный, пока ему не напишешь.

Он просто гениальный человек. Во всех областях. В том числе и в нашей.

Ролану Быкову

Только мюзик-холл объединяет настоящих друзей! Два лысых, кривоногих и сто красавиц в едином сюжете мчатся к развязке. Она наступила. Кривоногим по шестьдесят, длинноногим по сорок.

Компания распалась ногами к сцене, головами на выход.

Мало кто знает: мюзик-холл жив. Он охватил всю страну. А двое лысых, а двое кривоногих, а двое зачинателей святого дела поздравляют, целуют друг друга и шепчут:

– Тело живо – дело есть. Дело живо – тело будет. От имени Жванецкого имени Ролана Быкова.

Окуджаве снова…

Говорить о любви к нему, как о любви к Пушкину, смысла не имеет.

Он был независим.

Откликался только на то, что его задевало. К остальному равнодушен. Равнодушны мы все, но он не притворялся.

Счастье его знать – больше, чем петь и читать. Недаром такой спрос на людей, знавших Пушкина.

Пока еще нас много, знавших его.

Вот мы в Болгарии. Мой первый выезд. До этого был еще выезд в Румынию, но его можно не считать. Абсолютно и полностью. Не хочу.

Вот он сказал:

– Хочешь, возьми у меня денег. Мне нужна только палатка…

А у меня с деньгами сложные отношения. Я в этом состоянии неприятен. Вначале жаден, потом от стыда расточителен.

Он был равнодушен.

– Возьми, Миша.

Это в Болгарии.

Это деньги.

Я задрожал:

– Я отдам.

– Как хочешь.

Нельзя так с нами…

Мы начинаем бормотать. Вначале внутри, потом снаружи: «Да… Откуда у него?.. Видишь, имеет… И квартира, и поездки… А тут…»

Нельзя с нами открыто и щедро. Ищем мы. Нельзя нам давать, нельзя нам помогать бескорыстно. Непонятно нам становится. «Чего это он?» – бормочем мы, выходя и сжимая в руках куртку.

– Носи, Михаил…

«Чего это он? С жиру, что ли, бесится?»

– Может быть, тебе чего-то еще нужно?

«Ты смотри, сколько у него всего…»

Однако воспитываем друг друга. Один становится хуже, другой становится хуже.

– Заходи, когда захочешь. Без звонка. Ну просто заходи. Пообедаем. Поговорим…

И ты, конечно, не идешь. А где ты обедаешь и с кем говоришь, видно по нездоровому лицу и слышно по жалкому запасу слов.

А мужество определяется в старости, когда есть что терять.

В молодости – это бесстрашие.

Он когда жил, он стоял между нами и смертью.

Как получится с его песнями – разберутся дети, а то, что у них живого такого не будет – это жаль.

Их жаль.

Они пока не понимают. Они еще не понимают. Им кажется – бросай все, начинай зарабатывать. Они бросили все и пустились зарабатывать.

Не поют, а зарабатывают пением.

Не шутят, а зарабатывают шутками.

От этого все, чем они занимаются, имеет такой вид.

А то, что они бросили, начинает цениться еще больше. То есть дорожать. Они пока не понимают, что интеллектом можно больше заработать.

Другое дело, что интеллект не желает этим заниматься, а делает что-то интересное для себя и от этого имеет непрестижный вид. Но когда тебя знают, пошевели пальцем и не надо машины мыть или стрелять в подъезде.

Они бросились петь, шуметь и собирать копейки по самой поверхности и очень боятся глубины, где совсем другие люди.

А чистота и совесть дают прекрасную жизнь.

Вся страна следит одним глазом и долго ворчит, если ей кажется, что он ошибся.

– Как же вы за него пошли, мы тоже за него пошли.

– Так вы же могли пойти за другого.

– Но вы-то за него. Мы же вам верим.

Большой капитал начинается с криминала.

Большое имя – с чистоты.

Он не ошибался. И голосовал он правильно. И свобода у нас есть. Значит, должно появиться что-то еще.

В том, как народные массы затанцевали, что они запели, чем заговорили, – свобода не виновата. Открыли крышку – и пахнуло. Но надо же когда-нибудь…

Умные рванули подальше от запаха, поближе к аромату… А мы сидим, дышим.

Когда-то в давнем разговоре, в частной беседе на частной квартире, он дал новой власти четыре условия:

Освободить Сахарова.

Прекратить войну в Афганистане.

Вернуть Солженицына.

Открыть двери из страны.

Она их выполнила.

Он дожил.

И еще он узнал, что значит, когда вся страна с любовью произносит его имя.

Он это узнал и ушел молча. Без благодарности. Как уходил всегда.

Ресторан ВТО

Люблю сидеть в театральном ресторане. До одиннадцати вечера гул и шум. В одиннадцать начинается стук.

С деревянным стуком падают актеры драматических театров: низкий заработок, отсутствие закуски.

С ватным гулом – эстрадные певцы: прекрасное питание, отдых, пение под фонограмму.

С ватным звуком тела и деревянным головы – эстрадные авторы.

Со стеклянным звоном и бульканьем: тело в салат, голова в фужер, – режиссеры помещений, худруки зданий.

Костяной стук в углу: студенты театральных вузов и челюсти хора музыкальной комедии.

В 23.30 вопль гардеробщика:

– Мужики! Кто не взял пальто, номера 133 и 238?

И, невзирая на тяжелое время, никто не откликается.

Киногорода

Кино сейчас снимается много – и хорошего, и смешного, и развлекательного, но на экран не выходит. Обижаться не на кого – время сейчас удивительное.

Все впервые дорвались до чужого, свое не пьют, не едят, не смотрят в его поддержку. Поэтому прыгуны аплодируют прыгунам, бегуны – бегунам, киношники – киношникам… Проедут на замкнутом пароходе и сообщат результаты: за женскую роль столько-то, за мужскую столько-то.

Раньше только наука была засекречена, теперь кино и литература. Скоро государство построит киногородки, где будет сниматься, просматриваться и прокатываться отечественное кино.

Снабжение и содержание киногородков – за счет государства. Там же будут созданы огромные студии и фанерные декорации для съемок документального кино: с митингами, драками и государственными переворотами. Рядом, в казармах, будут жить солдаты для просмотра, в мороз по команде перегоняемые из кино в кино, но, конечно, с дополнительной оплатой за просмотр комедии и хохот для записи.

Так и появится не профессия – киношник, а национальность – кинонарод. В детстве смотрит, в юности играет, в зрелости ставит, в пожилом возрасте судит в жюри.

Половина национальности в призах за лучшую мужскую роль, оставшиеся – за женскую. И только когда пойдет широкий слух, что в киногородках народ-кино живет очень хорошо и интересно, оставшиеся жители страны, подверженные, как обычно, зависти и марксистскому любопытству, заинтересуются: «А что там такое происходит за государственные деньги налогоплательщиков? Что они там такое снимают и почему выбегают довольные и тут же опять бегут снимать и опять выбегают довольные?! Действительно ли зритель совсем не нужен в такой ситуации?»

– Ну-ка, покажите, – скажут они. – Как это показать! – возмутится народ-кино. – Бесплатно только разруху в окне показывают. Платить надо.

– Да заплатим, заплатим! Все отдадим, чтоб посмотреть, что вы там, мерзавцы, делаете. Отчего такие довольные, когда все хмурые и в претензиях.

Тогда и появятся первые отечественные зрители на нервной почве жажды справедливости и тут же появятся распорядитель, администратор, председатель жюри.

И жизнь начнется опять на простой основе интереса к чужому благополучию.

Целую. Ваш как никогда…

 
Вы читали тексты монологов 1990-х годов Михаила Жванецкого:
 
Врага давай!
Нечистая сила
Время музыки
Второе приветствие Арканову
Гердту
Ролану Быкову
Окуджаве снова…
Ресторан ВТО
Киногорода

 
Улыбайтесь и думайте, дамы и господа!

.................
haharms.ru  

 


 
   

 
 Читать бесплатно онлайн тексты монологов Жванецкого Михаила: на haharms.ru