Монологи 90-х: Я и Украина

Михаил Жванецкий 90-х годов
   
Разноцветная любовь
Чайка
Тревога
Причины родину любить
Испытание деньгами
Будем откровенны
Переменная облачность. Возможно солнце
Ума не приложу
О нас
Я и Украина!
Двести лет Одессе
Божественное
Удивление
Молитва
Новый 2001 год

   
Разноцветная любовь

Мы ведь как летаем по Америке.

Мы покупаем за четыреста долларов стэндбай, это значит – на свободные места и в течение месяца летай куда хочешь на свободных местах. В общем, всегда у туалета.

Летим из Нью-Йорка. Я на предпоследнем. На самом заднем расположились двое: один – мой товарищ с американской стороны, другой – мой друг с российской стороны и, дико ругаясь, подводят баланс.

– Такси. Два доллара.

– Я платил.

– Нет, я платил.

– Гостиница, триста долларов, я платил?

– Я платил.

– Это ты платил?

– Обед в день прилета, шестнадцать долларов. Кто платил?

– Никто не платил.

– Как никто? Нас бы арестовали.

Я у прохода.

У окна молодая негритянка от восемнадцати до двадцати пяти, на голове сорок тысяч косичек. Непрерывно двигается, толкается, касается и тут же подозрительно смотрит.

Что-то у нее происходит под одеялом, в результате она то в шортах, то в джинсах, то в юбке, то в халате. Поселилась в этом кресле, а я сосед.

И все время касается и тут же подозрительно смотрит.

У меня ощущение, что я к ней пристаю.

Хотя сидеть уже, чем я, невозможно.

Обычно я по-английски произношу одну фразу. Я эту фразу могу говорить на четырех языках без акцента: «Я вас не понимаю». После этого все начинают со мной быстро говорить.

Лететь шесть часов. Она уже полчаса говорит. И я уже понял, спрашивает, откуда, куда и кто я такой.

К этому времени она была в шортах и легкой кофточке на свое голое, свое юное, свое цветное тело.

Хуже не бывает. Лететь всю ночь. Рядом ароматное нежное создание спрашивает, кто ты такой. А ты, как древняя обезьяна, молчишь и только виляешь, виляешь и смотришь, смотришь. Ввиду отсутствия хвоста, виляешь всем телом.

Учите английский, мужики, это еще сто тысяч женщин.

И тут мне приходит в голову последняя мысль, я достаю из портфеля буклет, то есть расписание концертов. Там по-английски моя биография. И сказано, что 16 мая мой авторский вечер в Карнеги-холл… И если, думаю я, после этого мы оба не уйдем под ее одеяло, я последний советский кретин… Что и оказалось.

Она спросила:

– Это кто?

– Я, я… Вот же мой портрет.

– Карнеги-холл?!

– Да, да…

– Ваш концерт.

– Да, да… Вот же мой портрет.

– И вы сидите в хвосте и вся очередь в туалет опирается на вашу лысую голову?

– Да, – сказал я. – Вот же мой портрет.

Больше она ничего и не говорила, не переодевалась, не касалась, отвернулась и уснула.

Чайка

Сижу и вычисляю: над чем парит чайка?

Пароход далеко. А ее я вижу.

Не надо мной.

Не над рыбаками.

Не над котельной.

Не над пирсом.

Не над пляжем.

Не над кафе.

Не над деревьями.

Над чем эта сволочь парит, загружая мою голову и душу этими вычислениями?

Теперь она парит в другом месте.

Не над пароходом.

Не над берегом.

Не над кафе.

Не над пирсом.

Как можно думать о таких пустяках?

А как можно парить ни над чем уже три часа?

Тревога

Мне очень нравятся люди, которые тревожно говорят.

Внезапно среди тишины звонок.

– Алло! Алло! Алло! Алло! Миша? Миша?

– Да, да!

– Алло! Алло! Миша? Это Миша?

– Да, да. Это я.

– Я был у твоей мамы. Алло! Миша, как ты меня слышишь?

– Хорошо.

– Алло!

– Да.

– И я тебя хорошо, алло.

– Да.

– Я был у твоей мамы, Миша.

– Ну что там?.. Умоляю…

– Алло, Миша?.. Слушай меня внимательно. Не перебивай. Алло! Чего ты молчишь?

– Я не перебиваю… Говори.

– Миша… Только что я был у твоей мамы.

– Да… Ну?.. Что случилось?

– Алло!

– Да.

– Я не собирался. Я случайно зашел. У нее не работает телефон, и она это знает. В общем, Миша, я не хотел тебе говорить…

– Что? Что? Умоляю… Я умоляю…

– Напиши ей.

– Как она?

– Хорошо… Все в порядке. Алло!

– Да. (Рыдает.)

– Как у тебя?

– Хорошо. (Рыдает.)

– Так вот, если включили телефон, я сейчас ей позвоню и скажу, что у тебя все хорошо.

– Нет! Нет!..

– У тебя что-то случилось?

– Нет! Нет!

– Тогда я им позвоню.

– Нет! Я позвоню. Я напишу.

– Почему ты разволновался? Там все в порядке. Алло! Алло!

– Иди, иди, иди. Не звони мне, не звони мне. Я тут у твоей знакомой был. Она сказала, чтоб ты сдох, и просила позвонить.

– Я ей сейчас позвоню.

– Только сначала сделай, что она просила.

Причины родину любить

Вот увидишь – все будет хорошо!
Мужчина

Да. «Вот увидишь, все будет хорошо… Вот увидишь…» Да…

Почти никто этого не увидел!

То есть было по-разному, даже хорошо, но чтоб кто-то увидел?

Скажите, почему никто ничего не делает? Страна в таком положении. Нельзя ли что-нибудь сделать?

– Не что-нибудь, а многое.

– Ну так делайте.

– А кто должен делать?

– Вы.

– А вы?

– А кто сказал: «Все будет хорошо?»

– Вот он. Сейчас спросим:

– Значит, все будет хорошо?

– А как же.

– А когда?

– Ну, в конкретике я не готов. Но, думаю, года через пол.

– А тут есть один, что обещает через три месяца.

– И как считать?

– Прямо с близлежащего понедельника отсчитать три месяца и начинать хорошо жить. То есть больше не ждать. Нет смысла больше ждать.

– А я бы начал прямо с этого воскресенья.

– Нет – это выходной. С понедельника. С утра.

– И что для этого надо сделать?

– А чтоб он, сволочь, слово сдержал.

– Так… а если мы все ничего не делаем?..

– А что ж он, сволочь, обещает. Или я не прав?

– Прав, конечно. Он не сдержит, он и ответит!

– Ну, а если мы все-таки не начнем хорошо жить?

– Другого найдем, который слово держит.

– Мало сейчас таких.

– Потому и живем плохо.

– Кто-то обещал, что будем хорошо жить при помощи коммунизма. Не сдержал. Теперь другой через демократию. И у него ничего не вышло. Что-то у них у всех ничего не выходит.

– А вот этот новый совсем другое говорит – попробуем, roвopит, через патриотизм.

– И что для этого надо сделать?

– Родину любить.

– А это как, отмечаться где, или как?

– А вот любить надо начинать.

– А мы до сих пор?

– А дурака валяли. В огородах копались. А родина без любви.

– Так давай начнем.

– Давай-давай! Он команду даст.

– А если мы сами?

– Вразнобой, да? Кто как?

– А как надо?

– А он скажет. Он мужик решительный. Челюсть вперед, галстук побоку. Брюки расстегнуты. Язык понятный.

– И слово держит!

– Ну, на этом его еще не поймали. Но кто-то видел, как он где-то в Средней Азии слово сдержал.

– Там такой зимы нету. А здесь как даст минус тридцать, перчатку не согнешь.

– А все равно родину любить надо… Хотя зимой, конечно… Я тебя понимаю… Но он говорит: водки дам, самогона. Даже автоматы.

– Это чтоб родину любить?

– Ну…

– И что, стрелять?

– Ну…

– Кого?

– А кто не любит.

– А как узнать?

– Легко. Он портреты раздаст. Они все чернявые, косоглазые, лысые и рыжие.

– Много?

– Да, много. А зачем нам с ними делиться? Останемся и будем родину сами любить.

– А если он слово не сдержит?

– Тогда совсем другого надо искать. Чтоб такого пообещал, какого еще никто не обещал.

– За ним пойдем?

– А за кем ходить?.. Был один: «Я вам ничего не обещаю. Будет трудно». Ну? Видал ухаря?.. «И трудно будет, и я вам ничего не обещаю…» Кто ж за ним пойдет и куда? Пусть дома сидит.

– А где этот, который все обещал?

– Обещал скоро быть.

– А тот, что ничего не обещал?

– Тот вообще говорить не хочет. Я, говорит, работаю. Я, говорит, в последних очках. Мы его окружили. Я его просто за горло взял: «Так как надо родину любить?» Он мне такую глупость сказал: «Прокорми себя. Облегчи всем нам жизнь».

– И это патриотизм?

– Да, говорит, это и есть высший патриотизм.

Испытание деньгами

Как много устарело!

Как изменилась жизнь!

Крик из окна Дома писателя

А я вот думаю, что испытание деньгами самое тяжелое. Потяжелей диктатуры. Испытание деньгами мы не выдержали.

Никто не хочет платить за их продукцию. Им платить надо, а за их продукцию не надо.

Пока деньги не были деньгами, мы что-то немножко делали, нас чем-то немножко кормили. Все одинаково вставали в восемь, куда-то ехали, в том же порядке, как вставали. Там как-то сидели и в шесть куда-то возвращались. От этого такими яркими были песни у костра и походы на байдарках. И для того, кто не знал, что такое свобода (а откуда он мог знать), счастье было достигнуто.

Костры, байдарки, микроскопы.

Но и там никто не хотел работать, кроме увлеченных.

Хотя, если они такие увлеченные, почему в войне нас столько погибло?

Захотелось зарабатывать.

Деньгами дух поддержать. Гайдар сделал деньги.

«Попробуем», – сказал он, и испытание деньгами началось.

Если деньги настоящие, их всегда не должно быть.

У всех. Если у кого-то есть, они во что-то вложены. Если у кого-то нет, у того и нет, пока не заработает.

То есть в карманах нет ни у кого, кроме бандита.

И он старается побыстрей избавиться, чтоб не поймали.

К этой мысли: заработал – съел, заработал – надел, надо привыкнуть.

Не привыкаем мы. Сломились.

Язык на плече. Голова падает. Горло сухое.

А у тех все равно больше. У тех, которые рядом.

Они имеют кто место на базаре, кто контейнер.

А ты как просил, так и просишь.

Но если раньше кусок колбасы или муку, то теперь деньги. А кто даст? Я же сказал, что денег в кармане ни у кого нет. Для этого долго надо жить. Чтоб за благотворительность налоги не брали.

Сейчас кто заплатит налоги – сам резко обеднеет, а на государстве ничего не отразится.

Как было нищее, так и осталось.

Поэтому каждый думает – пусть хоть я.

Ну, пусть один из нас разбогатеет, то есть я.

И в этом есть смысл, поскольку государство из нас состоит.

Сам налоговый инспектор, видя что его усилия ни на чем не отражаются, хочет хоть какой-то результат, то есть свой дом. На таможенные курсы огромный конкурс, сам народ пальцем показывает – мама, я туда хочу.

И если на сцене нужен какой-то талант, юмор или хотя бы задница, то в эти места – автоинспекция, сан-эпидстанция, налоговая служба, КРУ, ЦРУ и аудиторская проверка – надо попасть. У нас всегда половина воровала, половина проверяла. От этого хищения были сто процентов.

А богатого теперь видят все.

Раньше – секретарь обкома.

Сказать, что богатый, нельзя. Ничего нет. Захотел обедать. Нажал кнопку.

Все привезли на машинах начальники райторгов, трестов. Заливное, отварное, жареное, дикое и ручное.

Пообедал, выпил, закурил.

Увезли все. Только пепел на столе и запах в кабинете.

Проветрили. Вообще ничего.

Ничего не ел, не пил.

Почему рожа толстая и глаза плывут, никто не знает.

А в холодильнике бутылка боржоми и пачка сигарет!

И все!

Захотел искупаться.

Налетели, возвели, построили, налили, включили.

Профилакторий.

Либо вообще почтовый ящик 3714/375.

И опять ничего.

То есть распаренный, сытый, пьяный, а вокруг ничего.

Так же точно…

Захотел… Секретарша. Инструктор. Завотделом.

Кого хочешь привезли и увезли. И никого.

То есть сидишь сытый, пьяный, любимый и никого.

Только чувство глубокого удовлетворения и ощущение, что все счастливы.

Все так же сидят.

И чего людям не хватает, когда все есть.

И очереди объясняются легко.

Черствый хлеб – это наше национальное блюдо.

Мороженое мясо – наши традиции.

Гвозди в ботинках – скромность в быту.

Пятеро в одной комнате – коллективное мышление.

Без воды, еды и тепла – романтика тайги. (Слова и музыка Н. Д. и А. П.)

То есть у всех ничего и у него ничего. Только это разное ничего. Он еще раздавать может. На раздаче он.

А теперь все видно. Какой дом. На чем ездит. Деньги видны! А власть не видна! Она чувствуется!

Поэтому они так против собственности. Зачем ему огород? У него вся область, все жители.

Испытание деньгами мы не выдержали.

Сделать, чтобы продать, ничего не можем. Сами у себя купить не хотим. Не нравится то, что делаем.

Те, что наукой – те да. Арзамас в проволоке, Байконур в проволоке. СССР в проволоке. С чем сравнивать? Только воевать.

Даже при коммунизме хорошо получалось то, что рождалось в конкуренции, то есть оружие. А пока воевать не надо, миллионы инженеров разбрелись. Кто туда, кто сюда. Кто туда-сюда, челночат.

Конечно, унижение.

Однако зачем одной мебельной фабрике тысячи конструкторов-оружейников. Им бы возделывать почву, либо тихо разжечь войну между Анголой и Ботсваной и выехать туда по специальности.

Также и тысячам дежурных под водой… Какое-то время их еще можно кормить и подавать туда воздух. Но они же по отдельным людям не стреляют. Им даже мелкие города не годятся. Им страны, страны нужны. Народонаселение, площадя. Они ведут прицельные стрельбы с Камчатки по Кольскому полуострову, что же им предложить?

А людям высокой квалификации под водой без дела тяжело. Хотя гораздо легче, чем дома. Поэтому возвращаться они не хотят и дежурят у берегов Америки беспрерывно. Все-таки обеспеченная страна.

Как один из них спросил:

– Дядь Миша, а правда, что Америка снабжается лучше, чем Россия?

– Правда, сынок, – сказал я. – А ты давно под водой?

– Давно, – сказал он. – Но это секрет.

И пошел в туалет, который стреляет отходами в лицо.

Жалко их. Так тяжело бесшумно сидеть.

Тут на симфоническом концерте тянет захохотать или высморкаться. А там месяцами бесшумно, чтоб, не дай бог, не узнали где. И Пугачеву заводить нельзя.

Нашим, когда на Северном полюсе сидели, американцы подо льдами Шаляпина заводили или «Калинку». А нам нельзя. Чтоб свои снабжение не прерывали. Американцев чего бояться? Свои чтоб не забыли!

На авианосцах тоже дежурили, дежурили. Раньше хоть на подлодку наедут, самолет обстреляют. Как-то напряженность поддерживали.

Теперь и этого нет.

А в местных конфликтах в Таджикистане или в Осетии… Что ты там с авианосцем будешь делать.

То есть для нашего оружия нужны глобальные потрясения, чтоб людей не считать.

Это наша сильная сторона.

А для мелких конфликтов индивидуальность нужна. А у нас коллектив.

Так что разменяли авианосец на пять квартир и для командующего джип «Круизьер».

То есть опять-таки вместо невидной пользы государству – ясный четкий результат. Конечно, суд, который невнятно объяснит, что авианосцы важнее.

Но, при отсутствии военной доктрины, использовать авианосец просто как подставку для смотрения в бинокль тяжело. Ему все-таки противник нужен, чтобы там ни говорили. И зарплата нужна. И за спиной больше четкости. А то напоминает кулаки в отсутствии тела.

Можно, конечно, носиться по волнам и угрожать кому попало. Но от чьего имени, вот вопрос?

И проблема запчастей сожрет весь молодой задор.

А еще… наши летчики взлет отработали, а посадку нет. Потому что то было на земле, а это на море. И очень важно их соединить, корабль и самолет. Очень важно.

И в местных конфликтах такая дурацкая ситуация: форма одинаковая, язык одинаковый, оружие одинаковое, образование одинаковое.

Как тут воевать?

А как не воевать?!

Президент уже есть.

Ему страна нужна.

Война идет трудно.

Стреляли какое-то время, стреляли. Потом стрельба прекратилась.

Автоматы продали. Расчет сидит в укрытии.

– Огонь! – кричат.

– Заряжай осколочными, – просто так кричат.

Оружие давно продали противнику. Деньги поделили. Снаряды сразу туда подвозят. То есть все враги из одного центра снабжаются.

Силе наша армия не проиграла. Какая там сила?

Деньгам проигрывает.

Советское воспитание бескорыстное.

Убивали помногу и бесплатно. А тут десантник замахивается ножом, а вместо крика: «Пощади! Не убивай!» – «Продай нож!»

Это уже не война.

Если бы Дантес спросил: «Почем пуля?» – Пушкин был бы жив. До сих пор.

Разведчики крались-крались, ползли-ползли.

Приползли без ничего.

Все у них купили по дороге: и фонарик, и карты, и шифры, и форму.

Это не война. Это деньги!

Настоящие, полноценные деньги.

А когда капитан первого ранга вернулся на джипе, у всех екнуло.

Бросились в бухту – нету ни эсминца, ни сопровождения.

Один джип «Хюндаи-баттерфляй».

Мины с полями – за долги по электричеству.

Вот… Испытание деньгами.

Теперь те главные, кто мозгами, локтями, зубами разбогател.

Вопрос – где? Ответ – у нас!

Этот ответ всех смущает. Заработать здесь можно! Потратить не дадут!

Здесь в традициях заработок пропивать. Изобретения и открытия приводили в вытрезвитель все коллективы.

«Время одиночек прошло», – говорили ученые.

Если изобретение у нас прощали, то трезвость – никогда.

Трезвый автор умирал в безвестности.

Если раньше было немного больших денег… Еще раз повторяю, если раньше было немного больших денег (кстати, хорошо сказано!), то теперь много больших денег.

Отдыхать там на Западе так же тошно, как здесь жить. Здесь ты делаешь вид, что не понимаешь, как все живут, там – действительно не понимаешь.

А наша проститутка лучше, это, как говорят в Думе, однозначно.

Секс – это слова.

Лезть в разговорник некогда.

Переводчик в этой ситуации ведет себя как сволочь. Значит, отдыхать приходится здесь и работать здесь.

И от этого, в общем, жить со всеми этими газетами, ресторанами, охраной.

Ну а как здесь жить, знаем мы все.

И специальных врачей для богатых у нас не делают, как и дорог, как и выхлопных газов. Так что тратить деньги на дорогах с таким покрытием, или в публичных домах с таким отоплением, или просто даже случайно воду хлебнуть во время мытья, как и купить в аптеке лекарство годности эпохи Киплинга и Ватерлоо – это скончаться в тех же ужасных мучениях, что при бедности.

Часть богатств уходит на взятки и заказные убийства. Мастерство киллеров растет, пуленепробиваемый тюль дорожает. А под пулями тратить деньги так же малоинтересно, как получать денежные переводы в окопе.

Остается вкладывать в промышленные предприятия, которые выпускают то, что мы знаем.

Раздача кончилась.

Раньше давали чужие деньги, теперь свои. То есть он хочет отдавать деньги, но за какую-то работу. Отсюда непрерывные конфликты с населением.

Платить налоги психологически невыносимо, когда видишь лица налоговых инспекторов. Кажется, что отдаешь именно им. То есть трансляция, как отдают им – есть, куда отдают они – нет.

В общем, в стране, где это все происходит, то есть у нас – и у бедных, и у богатых, возникает уверенность в завтрашнем дне.

Настолько твердая, что не хочется жить.

Только жрать, пить, стрелять и целоваться.

В коттеджах, празднично возведенных вокруг столицы, никто не живет. В бассейнах воды нет.

Опять все ради детей. Уже двадцатое поколение строит детям счастливую жизнь, закладывая себя в фундамент.

Испытание деньгами.

Все, что на сцене или экране зависит от денег, становится все проще и проще. Если раньше на экране выполняли и перевыполняли, то теперь стреляют и целуются. Тогда врали и сейчас. Все-таки мы еще чем-то занимаемся. И шутки от пояса и ниже. Что в боксе и юморе запрещено.

И газеты, конечно, только о том, как себя вести в постели, как будто мы из нее не вылезаем.

Хотя прохожие на улицах есть.

И на демонстрациях битком, значит, не все время в постели.

Тем более без зарплаты те же девять месяцев.

Так что сексуальная ориентация у нас меняется ежеминутно, направленная на то, где денег добыть. Убеждения вертятся, как колеса.

Лишь бы выбрали, лишь бы место занять. Ну а там борцы за народное счастье, пять тысяч голос! Не выдержали мы испытание деньгами.

Теперь спорт. Мозги кончились, пошла утечка мышц, и чем удержишь?!

Теперь музыка. Чем ее удержишь?

Теперь балет. Чем его удержишь?

Безмолвие уезжает.

Остается то, что зависит от языка. И все остальное, что не зависит ни от чего.

Очередей не стало. Жители стоят в демонстрациях.

Единственное, что добавилось – звук. Слышны слова! Проклинают громко. Это и дает надежду.

А сколько потеряно друзей?

А сколько потеряно талантов?

Испытание деньгами мы не выдержали, приступаем к испытанию временем.

Будем откровенны

Давайте поговорим. Будем откровенны – плохо живем.

Будем откровенны – еды во многих домах нет.

Я лично буду откровенен – я без валенок к зиме.

Буду еще откровеннее – у меня лысина.

Буду совсем откровенен – у меня нет правой руки.

И если начистоту, я без ног.

А совсем между нами – они мне и не нужны.

Мне и образование ни к чему.

Семья у меня большая, живем дружно, но, если откровенно, они мне ни к чему.

Да, честно говоря, и я им не нужен.

Я больше скажу – меня все население раздражает.

И им никто не нужен.

Как бы они ни прикидывались.

Государство нам тоже не нужно и ископаемые не нужны, если между нами.

Сельское хозяйство нужно, конечно, но без него легче.

И домашних животных я бы разогнал, и диких, и разлегся бы на пляже, размышляя, хотя без размышлений жить легче.

Так что еще надо посмотреть, стоит ли сосредоточиваться.

Целую всех, кого достану.

Переменная облачность. Возможно солнце

В том-то и дело. То, что у меня не появляются злые, высмеивающие власть произведения, заставляет меня думать, что все не так уж плохо.

Оттого что власть мне симпатичнее оппозиции, симпатичнее населения, симпатичнее прессы, на душе становится странно, весело и тревожно, ибо власть самая временная из них.

Оттого что у меня не получались плевки наверх, я считал себя бездарным.

Сейчас перестал.

Это несложно, плевать туда вместе с миллионами, ничего не предлагая и не зная как, не зная куда.

Если бы знали – предложили.

И давно бы выстроили.

И цель и этапы.

Пятьсот дней – триста – двести…

Но не знают. И ругают. И реакционеры именно они: население, оппозиция.

Консерватор – тот, у которого нет идей.

Реакционер – тот, который от этого свирепеет.

Ну, честный. Ну и что из того?

Кто у кого ворует? На воровском фоне?

Интеллектуальная часть сбежала и радует нас оттуда загаром.

Война уже не война, а процесс сплочения и оздоровления. Такой вот страшный процесс.

Бедность и нищета бросаются в глаза тысячами грязных немытых машин, или уже миллионами, или уже миллиардами.

Нищему пешеходу уже не просунуться среди нищих машин.

Нараспродавали родину, вывезли капитал, а бедствуют здесь.

Здесь так принято.

Как бедствовать, так и крупно зарабатывать.

От «на грани разорения» до «на грани процветания».

Средне зарабатывать выезжают туда.

Снабжая те ракеты нашими программами.

Запчасти к оружию самых непримиримых противников – из одного источника.

Когда-нибудь наше оружие станет оружием мира, потому что сломается источник.

Калашников снабдил оружием миллионы. Чем они ему ответили?

Шинелью.

Нет, не может просто так вдруг перестать хотеться плевать во власть. Есть в этом что-то жуткое для автора и что-то приличное для страны.

Ну и переименуйте автора.

Обойдемся.

Да. Воруют министры.

Но и приглашение на борьбу с коррупцией – приглашение на тот свет. По причине затрат времени.

А воровство изменяется изменением жизни.

Можно и до минимума довести…

И перевод капиталов…

Они что, на чужое имя переводят?

Кто из них такой идиот?

А если на свое, чего же мы кипятимся?

Или здесь он на этих мешках сидит, или там. Он же не хочет их отдать или вложить в эту промышленность, чтоб поддержать военного пролетария, поддерживающего КПРФ. Значит, идет процесс взаимного колебания до соприкосновения. Этот даст деньги поддержать того, а тот что-то купит, чтоб поддержать этого. И родится у них средний класс, предмет мечты.

А сейчас выборы показали, что у нас двадцать пять процентов по-настоящему бедных и старых.

Как их ни убеждали, как их ни агитировали.

Нет. Мы бедные и старые. И назад не хотим, и вперед боимся, и на Западе нас не берут, и на Востоке нам не рады.

Ну давайте тогда здесь, на родине, в виде КПРФ и посидите.

Как всегда, у бедных и нищих никакой программы – кроме как отобрать.

Да только кто же им отдаст.

Значит, двадцатипятипроцентной руганью на четыре года мы обеспечены, включая слова:

Главам оппозиции приходится много врать, от этого они быстро и крупно сердятся и отказываются являться на дебаты.

Хотя потом оказывается, что они много ездили и много дебатировали. И где-то кому-то показывали свою команду и свою программу. Хотя не видно даже тех, кто их видел.

И все-таки сплошное вранье ради места в парламенте понять можно. Даже автору предлагали – вы сатирик, вам место в оппозиции.

– Вступайте в блок – зарплата, машина, гараж, квартира.

– Так я это и сейчас имею.

– А будете иметь официально, ругая и понося режим, который:

– И хватит вам слоняться, выступать и переживать: придут – не придут. У вас будет постоянное место на экране, кабинет и микрофон. И страна, которая не может не прийти. Куда ж она денется? Придет. А нищие и бедные будут всегда, – говорят они.

– Да, – думаю я, и это же говорю. – Да… Сколько артистов и обозревателей в парламенте. Где хоть слово ихнее? Где хоть речь? Хоть совет, я уже не говорю о результате? Где?..

– Да, – думаю я, и это же говорю. – Да…

Так хоть я сниму с вас заботы обо мне.

Хоть я буду жить не за счет тех, кого защищаю.

Пусть мой дом и крыша стоят на смехе, а не на слезах.

И в глазах моих нет ненависти.

А когда о бедных говорят, то лицо почему-то в сторону богатых, и в глазах ненависть.

И ничего это не дает, так как бедные видят твою спину и не слышат.

Повернись и говори.

Стань лицом к тому, ради кого… И у тебя автоматически поменяется текст.

И ты не будешь:

Ты спросишь просто и нормально:

– Почему, выезжая туда, вы готовы поменять профессию, характер, судьбу, вставая на рассвете, ложась в полночь.

Почему же здесь вы продолжаете жить так, как будто жизнь не изменилась?!

Ума не приложу

Не о себе говорю! Просто с ужасом вдруг подумал: довольно большая часть нашего населения полностью выключена из общественной жизни. Я бы даже сказал – часть народа. Может быть, худшая, но – наша.

Эти люди не смотрят телевидение, не читают газет. Не понимают разницы между центристами, не разбираются в нашей политике, в нашей экономике, не понимают ничего. Такие это люди.

Я говорю об умных людях.

Они не могут это слушать, не могут это видеть, не могут это читать.

Все! Все! Все! Эта категория вычеркнута из жизни. С ними надо что-то делать. Кто-то должен с ними поговорить. Может, даже президент. Я думаю, он соскучился.

Как можно слушать, говорят они, идиота, единственным достоинством которого является юный возраст?

Как можно разобраться в программах, где всюду укрепление государства и гибкая налоговая система. И что под этим и за этим стоит?

Как можно бывшего премьера судить по его делам, если он всю жизнь занимался тайным шпионажем, а Пушкина только по словам?

Мы, говорят они, не понимаем, что творится с президентом. Мы за него голосовали, говорят они, и, кстати, не жалеем, потому что до сих пор все равно кроме него никого нет, хотя и на его месте его тоже часто не бывает.

Он единственный, кого можно понять, невзирая на дикцию. Но как можно так лечить все руководство страны, чтоб они становились такими одинаковыми к своим годам? Нет ли там в Кремле других лекарств?

Нынешняя жизнь, говорят они, не дает нам повода для размышлений. Никто не разбогател благодаря уму.

Дурость, хитрость, жестокость, быстрота, вероломство и презентации переходят в баллотирование. Комментаторы омерзели до невозможности. Даже если у него дома библиотека или конюшня, или то и другое в одном помещении. Как они будут жить после выборов? Кто будет пожимать эти грязные руки?

Все остальное искусство и даже литература с ее провайдерами, криэйтерами, пиарщиками и прочим отсутствием живых и здоровых напоминает больницу и вызывает сострадание, а не размышления.

То есть, говорят они, сегодня умных заменили сообразительные. Мы сегодня опять переживаем период, когда умные и начитанные пытаются это от всех скрывать, чтоб взяли на работу, наняли в гувернеры.

Любовь перешла в короткий, слабооплачиваемый секс при встрече и просто не нуждается в поэтическом описании.

Конечно, они сегодня не нужны. Они это и сами знают, потому что умны. Сегодня, говорят они, для нас ничего нет, ну просто не над чем подумать. Обогреватели под зад или охладители под затылок. Соревнование только по сбору горизонтальных благ.

Я сам пишу малограмотно, чтоб было понятно. Вот я и обращаюсь ко всем! Обратите внимание на умных жителей нашей страны, борющейся за пропитание среди сверхдержав. Они тоже люди. Ну нельзя так с ними все-таки, это они нам придумали оружие, которое, хоть и старое, но убивает и годится для национальной гордости. Это они нам придумали образование и литературу.

Всю старую жизнь их сажали и ссылали. Всю новую жизнь они не могут найти себе употребление. Лишние люди. Все, что поется и танцуется, не для них. Они, к сожалению, не могут смотреть даже разговоры со звездами, не говоря об их пении. Это пение они не могут видеть уже давно. А в этой беседе уже ведущий выглядит умнее, хотя это невозможно.

Они давно поняли, что борьба коммунистов и демократов – это борьба старых и молодых. Но есть же еще третьи. Это такая группа, что понимает все чуть раньше и не надеется на вопрос, как не надеется на ответ.

Когда говорят, что законы экономики у нас не работают, потому что такая ментальность… Почему же они работают в Японии, где уж такая ментальность?! И есть ли ментальная арифметика, или русская тригонометрия? И если законы экономики для разных народов разные, почему все-таки для большой группы народов они одинаковые?

А пока мы придумаем свои, останется ли кто-нибудь, для кого это все… и так далее.

Под загадочным словом «ментальность» скрыто все, что хотят скрыть. Ни один самолет не взлетит, если у него будет специальный ментальный мотор. В авиации разных стран есть что-то общее. На русском ментальном керосине летают все. Но держаться за ментальность, чтоб оставаться всю жизнь голодными и босыми, нам бы не хотелось, и там должны быть еще какие-то законы, чтоб не голодать на черноземе. Потому что есть еще Израиль с совершенно жуткой еврейской ментальностью. Однако там на камне и песке все растет, и настолько, что они своей безвкусной клубникой всю Америку запрудили. И сами жрут. И если есть у нас сегодня национальная идея – так это как раз пообедать для начала. Перед разработкой особых наших законов.

А что касается растений, то у нас люди живут по их законам: вырос, пошумел, скосили. А растения не выживают.

То, что умные сегодня не нужны нам, это факт. Хуже, если мы им не понадобимся.

Сколько мы тогда сумеем одалживать? Сколько пользоваться тем, что ими создано?!

Молодые, агрессивные, с проблеском и спецсигналом для прохода толпы насквозь, задохнутся среди себе подобных. Не будем позориться, оценим сегодняшнее телевизионное быдло и газетную бурду, и кроме стариков, которым уже никто не поможет, кроме их детей, вспомним и еще об одних, нуждающихся в сострадании и государственной поддержке.

В конце концов это меньшинство и образовывает большинство и заслуживает того, чтобы знать, кто чего хочет от этой страны.

Погоня только за голосами или за головами тоже?!

Целую и жму,

ваш Жванецкий.

О нас

Наши люди стремятся в Стокгольм (Лондон и так далее) только для того, чтоб быть окруженными шведами.

Все остальное уже есть в Москве. Или почти есть.

Не для того выезжают, меняют жизнь, профессию, чтоб съесть что-нибудь, и не для того, чтоб жить под руководством шведского премьера…

Так что же нам делать?

Я бы сказал: меняться в шведскую сторону. Об этом не хочется говорить, потому что легко говорить.

Но хотя бы осознать.

Там мы как белые вороны, как черные зайцы, как желтые лошади.

Мы непохожи на всех.

Нас видно.

Мы агрессивны.

Мы раздражительны.

Мы куда-то спешим и не даем никому времени на размышления.

Мы грубо нетерпеливы.

Все молча ждут пока передний разместится, мы пролезаем под локоть, за спину, мы в нетерпении подталкиваем впереди стоящего: он якобы медленно переступает.

Мы спешим в самолете, в поезде, в автобусе, хотя мы уже там.

Мы выходим компанией на стоянку такси и в нетерпении толкаем посторонних. Мы спешим.

Куда? На квартиру.

Зачем? Ну побыстрее приехать. Побыстрее собрать на стол.

Сесть всем вместе….

Но мы и так уже все вместе?!

Мы не можем расслабиться.

Мы не можем поверить в окружающее. Мы должны оттолкнуть такого же и пройти насквозь, полыхая синим огнем мигалки.

Мы все кагэбисты, мы все на задании.

Нас видно.

Нас слышно.

Мы все еще пахнем потом, хотя уже ничего не производим.

Нас легко узнать: мы меняемся от алкоголя в худшую сторону.

Хвастливы, агрессивны и неприлично крикливы.

Наверное, мы не виноваты в этом.

Но кто же?

Ну, скажем, евреи.

Так наши евреи именно так и выглядят…

А английские евреи англичане и есть.

Кажется, что мы под одеждой плохо вымыты, что принимать каждый день душ мы не можем.

Нас раздражает чужая чистота.

Мы можем харкнуть на чистый тротуар.

Почему? Объяснить не можем.

Духовность и любовь к родине сюда не подходят.

И не о подражании, и не об унижении перед ними идет речь… А просто… А просто всюду плавают утки, бегают зайцы, именно зайцы, несъеденные.

Рыбу никто свирепо не вынимает из ее воды.

И везде мало людей.

Странный мир.

Свободно в автобусе.

Свободно в магазине.

Свободно в туалете.

Свободно в спортзале.

Свободно в бассейне.

Свободно в больнице.

Если туда не ворвется наш в нетерпении лечь, в нетерпении встать.

Мы страшно раздражаемся, когда чего-то там нет, как будто на родине мы это все имеем.

Не могу понять, почему мы чего-то хотим от всех, и ничего не хотим от себя?

Мы, конечно, не изменимся, но хотя бы осознаем…

От нас ничего не хотят и живут ненамного богаче.

Это не они хотят жить среди нас.

Это мы хотим жить среди них.

Почему?

Неужели мы чувствуем, что они лучше?

Так я скажу: среди нас есть такие, как в Стокгольме.

Они живут в монастырях. Наши монахи – шведы и есть.

По своей мягкости, тихости и незлобливости.

Вот я, если бы не был евреем и юмористом, жил бы в монастыре.

Это место, где меня все устраивает.

Повесить крест на грудь, как наши поп-звезды, не могу. Ее сразу хочется прижать в углу, узнать национальность и долго выпытывать, как это произошло.

Что ж ты повесила крест и не меняешься?

Оденься хоть приличнее.

«В советское время было веселей», – заявил парнишка в «Старой квартире».

Коммунальная квартира невольно этому способствует.

Как было весело, я хорошо знаю.

Я и был тем юмористом.

Советское время и шведам нравилось.

Сидели мы за забором, веселились на кухне, пели в лесах, читали в метро.

На Солженицыне была обложка «Сеченов».

Конечно, было веселей, дружней, сплоченнее.

А во что мы превратились, мы узнали от других, когда открыли ворота.

Мы же спрашиваем у врача:

– Доктор, как я? Что со мной?

Диагноз ставят со стороны.

Никакой президент нас не изменит.

Он сам из нас.

Он сам неизвестно как прорвался.

У нас путь наверх не может быть честным – категорически.

Почему ты в молодые годы пошел в райком партии или в КГБ?

Ну чем ты объяснишь?

Мы же все отказывались?!

Мы врали, извивались, уползали, прятались в дыры, но не вербовались же ж! Же ж!..

Можно продать свой голос, талант, мастерство.

А если этого нет, вы продаете душу и удивляетесь, почему вас избирают, веря на слово.

Наш диагноз – мы пока нецивилизованны.

У нас очень низкий процент попадания в унитаз, в плевательницу, в урну.

Язык, которым мы говорим, груб.

Мы переводим с мата.

Мы хорошо понимаем и любим силу, от этого покоряемся диктатуре и криминалу. И в тюрьме и в жизни. Вот что мне кажется:

1. Нам надо перестать ненавидеть кого бы то ни было.

2. Перестать раздражаться.

3. Перестать смешить.

4. Перестать бояться.

5. Перестать прислушиваться, а просто слушать.

6. Перестать просить.

7. Перестать унижаться.

8. Улыбаться. Через силу. Фальшиво. Но обязательно улыбаться.

Дальше:

С будущим президентом – контракт!

Он нам обеспечивает безопасность, свободу слова, правосудие, свободу каждому человеку и покой, то есть долговременность правил.

А кормежка, заработок, место жительства, образование, развлечение и работа – наше дело. И все.

Мы больше о нем не думаем.

У нас слишком много дел.

Я и Украина!

Ну что для меня Украина, если я живу здесь июль-август-сентябрь-октябрь-ноябрь. Пока не сравнивается погода. Когда сравнивается – перелетаю.

Я здесь родился.

В энциклопедическом словаре 1998 года на странице 396 между «жвалы» и «жвачные» есть «Жванецкое городище трипольской культуры у одноименного села на Украине. Хмельницкая область, оборонительный вал, остатки жилищ и двухъярусных гончарных горнов».

Так тысячу извинений, кто я такой? Кроме того, что еврей. Конечно, украинец.

Это в Америке я русский.

Сейчас за еврея в России, за русского в Америке можно получить по роже.

Так что выбираем среднее. Да чего тут прикидываться.

Нос и язык говорят сами.

Таким языком, какой владеет мной, говорят только нa Украине, и только в одном месте.

Те, кто хотят меня уесть:

– Он своей одесской скороговорочкой что-то сказал, понять ничего нельзя. Просили повторить. Он смылся. На пленке прокручивали замедленно. Мура. Нe смешно. Мы его предупреждали. У нас здесь болота, север. Нам помедленнее. Слинял. Ну, конечно, пара одесситов в зале очень смеялась, а потом не могли объяснить и на допросе молчали.

А как они объяснят? А что они объяснят?

Я пишу с акцентом, читаю с акцентом, и меня с акцентом слушают.

Как сказал Геннадий Викторович Хазанов в Австралии:

– Жванецкого понимают только одесситы.

Тогда их многовато.

Наша любовь с Украиной взаимная. Я и не знал, что есть Жванецкое городище.

Было бы приятнее, чтоб в мою честь. Но и меня в его честь тоже хорошо. Понятно, откуда человек, и ему просто не крикнешь: «Езжайте к себе!»

Я у себя. Со своим городищем. Я никуда не уеду.

Подарил мне город Одесса землю, построил я на той земле дом, где окна заполнены морем наполовину.

Каждый кирпич в моем доме – ваш аплодисмент.

Дом красивый.

Стоит на ваших руках.

Пока еще пустой. Я сижу наверху. Передо мной мое Черное голубое море. Внизу крики, наверху чайки, дельтапланы, вдали белеет парус одинокий, еще дальше Лузановка, порт Южный. Передо мной мотается профессура, груженная луком, картошкой, черепицей, плиткой. Из Стамбула замурзанные ученые волокут мешки в Одессу.

То не люди, то пароходы.

«Академик Курчатов».

«Профессор Келдыш».

Пассажирский флот продали за долги, остался научный, и профессура возит.

На вопрос, что меня связывает с Украиной, хочется ответить: «А что вас связывает с родителями?» Откуда я знаю? Что-то связывает.

Вот похож – во-первых.

Потом это – характер южный, такой же психованный, но не злой.

Кушать любит то, что они: борщ, селедочку, кашу гречневую с подливой и котлеты. Вареники с картошкой и луком и тоже с гречкой. Колбасу кровяную жаренную в собственном жиру. Рыбку небольшую, чтоб на тарелке и хвост и голова, а не кусок фюзеляжа.

Одессу люблю. Киев люблю, Днепропетровск уважаю. Это ж надо – столько вождей за такой период. Ялту люблю. Севастополь, Харьков, Донецк.

Выходишь на сцену и не надо ничего объяснять.

И никто не просит помедленнее.

Он быстрее – они быстрее.

Это ж спасение. Я ж своей Одессе так благодарен за свою скороговорку. Потому и уцелел. Живо бы шею свернули.

Читаешь – все хохочут, начальство никак меня притормозить не может. Не понимает.

– Что, вы говорите, он только что сказал?

А там уже другое пошло.

– Да постойте, вот я не про то, что сейчас, а что предыдущее было? Это он про кого? Не пойму ни черта.

И слава богу. Выступление китайского сатирика перед советской страной.

Еще и с акцентом, еще и скороговоркой, еще и с намеками.

Тьфу ты, Господи…

Такие были времена. Единственное, в чем сходство, – раньше во Львов не звали и сейчас не зовут. Но, видимо, по разным причинам.

А помидоры?!

Нигде в мире нет таких помидоров, как микадо.

А абрикосы?

А сливы?

Нет. Капитализм, конечно, продвинутый строй, но помидоров таких там нет и абрикосов и слив. Они там твердые и круглые, чтоб машина их убирала и ела.

А клубника ихняя?

Если я сяду есть ихнюю клубнику в первый ряд – весь симфонический оркестр встанет и уйдет, невзирая на Владимира Спивакова.

Что еще меня связывает с Украиной, кроме еды, моря, воздуха, юмора… Видимо, люди, с трудом живущие на ее земле.

Мы же не уехали в Москву когда-то сами. Нас же выгнали. Карцева, Ильченко и меня.

Тут такие ребята руководили – не спасешься. И стали мы искать в Питере, в Москве. Нашли целую одесскую колонию – «одеколон», образовали Всемирный клуб Одесситов.

И теперь куда бы мы ни перемещались по всему земному шару – мы в пределах Всемирного Клуба одесситов.

Как встретишь человека, который на каждом языке говорит с акцентом, который, перед тем как обратиться, стукнет в живот, а после того, как выскажется, толкнет в спину – это член нашего клуба.

А кто еще вслед красивой женщине будет смотреть с таким огорчением, что все ясно?! И что возраст. И что внуки. И что дети. И что не догнать. Хотя если б она дала слово сказать… Просто так… Она была бы моей через тридцать пять минут.

Это член нашего клуба.

Клуб только узаконил своих. Первые члены клуба появились двести пять лет назад и размножились по всему миру.

Что связывает меня с Украиной?

Как люди здесь живут, вы знаете лучше меня.

А хоть дурная, но стабильность.

Хоть партий много, а фашистов нет. Войн нет.

Не мешало бы личностей ярких побольше, так их недаром Москва забирала, да и Киев не жалел.

А что Одесса, что Киев – поднимаются потихоньку, сам видел.

Конечно, хорошо бы большую родину восстановить. Но вряд ли кто за это проголосует.

А я перелетаю, как птица.

На Украине напишу, в России почитаю.

И счастлив бываю.

И не ядовит.

Оттого что не унижен.

И не озлоблен.

А полон сочувствия.

Двести лет Одессе

Семь лет назад я желал Одессе стать центром Юга, чтоб была масса мест индивидуального отдыха вместо одного места массового отдыха, ибо массового отдыха не бывает, писал я. Как ни странно, многое сбылось.

Чтоб рыба заходила, писал я.

Вошла. Никто не предполагал, что это будет связано с падением производства. То есть раньше одесситы, которые работали, не могли купить рыбу, потому что ее не было. Теперь они не могут купить рыбу, потому что не работают. Но рыба есть.

Чтоб было много кафе, ресторанов, магазинов.

Они есть. Товap, конечно, иностранный. Конечно, жалко отечественного производителя, но нельзя из жалости к нему ничего не жрать в едином порыве или ходить голым в его поддержку.

Пусть повсюду звучит музыка, и мы, красивым летним вечером, все в белом будем гулять от музыки к музыке.

И это есть! И мы ходим. Я раньше бегал вдоль Аркадии, отмечая расстояние по туалетам: две вони, три вони, четыре, четыре с половиной вони. С возрастом счет пошел назад: пять воней, четыре вони, три… Эх бы музыка… Сбылось! Новая жизнь наложилась на старую: сквозь вонь звучит музыка или воняет сквозь мелодию. В общем, жить стало веселей.

Теперь вода! Я мечтал, чтоб вода текла не по статистическим данным, а по трубам… Не течет. Не сбылось. То есть через крышу, через стены, через потолок, но не через трубу… Не сбылось. Если б с таким же напором, с каким велась предвыборная борьба… Нет-нет. Сейчас пошучу… Если б из трубы хлынуло то, что хлынуло из телевизора. Нет… Мы бы подохли… Нет… Если б такой же напор, какой был, нет – бил, нет – был, нет – бил в водопроводе, нет-нет. Сейчас пошучу… То есть поменять напорами, то есть источник один, но поменять отверстия. Вот… Короче… не наберешься там, где хочется, а наберешься там, где не надо.

И помыться бы. Причем горячей водой. Это древнее изобретение человечества: мыться горячей водой. Не стоит его отбрасывать как устаревшее. Можно, конечно, поливать отдельные места из чайника. Одесситы всегда славились отдельно помытыми местами. Я сам принял первую ванну в тридцать три года в возрасте Христа, в Ленинграде, и с тех пор очень хочется помыться. Это частным образом не устроить, вода, как при социализме, течет централизованно. То есть все, что зависит от людей, сделано, осталось то, что зависит от руководства.

Что мне еще нравится – количество кафе. Теперь в борьбе с преступностью можно двигаться перебежками от кафе к кафе, можно скрыться в цветном фонтане, можно прикинуться посетителем и упасть за столик, можно прикинуться собакой хозяина. В общем в борьбе с преступностью спрятаться уже есть где. И перекусить можно вполне прилично такой штучкой – хамбур-гер или по-одесски – хербурхам, где очень приличная котлетка «как у мамы» с очень приличной булочкой.

И выборы свободные. Сбылось. Правда, мы сначала выбираем, а потом гадаем, правильно ли мы выбрали, Но выбираем правильно, а вот того или не того. Но правильно.

В этой ситуации, когда оба поливают друг друга и показывают друг на друге все язвы, все равно надо выбрать, и второй сразу затихает и уже тише наполовину, то есть на одного.

Конечно, до сих пор непонятно, почему так рвутся на места, где одни неприятности и тяжелый бескорыстный труд на благо народа. Но тут важно, как бойцы поведут себя в мирное время, потому что боевые друзья – это еще не водопроводчики.

Но мы жаждем исключений, и первые шаги новых людей обнадеживают. Они уже хорошо знают разницу между богатыми и бедными, но еще не чувствуют разницу между бездарными и талантливыми. Эту разницу должны показать им мы. Работать надо. Надо работать.

На «плитах» недаром появились первые люди с трудовым загаром, то есть кисти, шея, декольте от майки, одно колено от дыры. Наконец-то. Спрашиваю: «В поле?» – «Нет, – говорят, – на базаре».

Хотя турецкий базар сдает. Не обеспечивает наш город. Уже и качество падает из низкого в мерзкое, уже и наши путанши им надоели. Зато мы все в турецком. Объевшись турецким шоколадом, опившись турецким лимонадом, хрустя турецкой кожей, одесская красавица уже и смотрит турецким взглядом. Но одесская красавица есть красавица, ибо состоит из смеси разных кровей.

И кто вопит: Россия для русских, Украина для украинцев, Молдавия для молдаван, пусть приедут и посмотрят на одесскую женщину.

Красавица – есть красавица.

Молодая – мучение. Пожилая – наказание.

И все это в рамке, которая называется любовь.

И не говорите мне, что жизнь стала хуже.

Если вдруг прекратится это время…

Если вдруг победят они, кто стонет, и плачет, и не может забыть диких очередей за водкой.

Если вдруг победят они, кто не помнит, что каждый вызов в ЖЭК, в ректорат, в гороно, в партбюро был вызовом в суд. И судили всех и за все: за мысли, за разговоры, за танцы, за молитвы, за одежду. Они ходят среди нас, те, кто судил. Если вдруг победят они, мы будем сегодняшний день вспоминать как самый светлый день в жизни. Ибо мы были свободны!

А Одесса есть движимая и недвижимая.

Одесса недвижимая, где каждое поколение кладет свой камень.

Талантливый или бездарный – зависит от того, как развивается данный момент. И она стоит – эта Одесса – подмазанная, подкрашенная, где-то со своими, где-то со вставными домами, неся на себе отпечатки всех, кто овладевал ею.

А есть Одесса движимая. Движимая – та, которую увозят в душе, покидая.

Она – память. Она – музыка. Она – воображение.

Эта Одесса струится из глаз.

Эта Одесса звучит в интонациях.

Это компания, что сплотилась в городе и рассыпалась на выходе из него… И море… И пляжи. И рассветы. И Пересыпь. И трамваи.

И все, кто умер и кто жив, – вместе.

Здравствуй, здравствуй.

Не пропадай. Не пропадай. Не пропадай…

Божественное

Бог есть. Это доказано или докажут на днях.

Бог в таланте человеческом.

Бог в доброте и помощи.

Творчество есть деяние Божие.

Наша память – его записи нам на будущее.

Вдохновение, когда после сосредоточенности рождается что-то незнакомое автору – результат встречи с Ним.

Конечно, Бог неясен, неконкретен, незнаком.

Но личности, от которых зависит история, принимают решение обдуманно, но неосознанно.

Ведет интуиция.

Бог в интуиции.

Он в перемене настроения.

Бывает настроение хорошее, что бы ни происходило, потому что все – потому что больше в плохом быть нельзя.

Он в настроении.

Вы забыли, что произошло, а настроение осталось.

Он в почерке, и в расстановке букв, и в походке и, кстати, в отпечатках пальцев.

И в сомнениях, и в ужасе, и в панике перед победой, и в тревоге после нее.

То есть Он там, где что-то делается. Он там, где работает человек.

Он в том, что даст вам победу, но не даст ею воспользоваться.

Удивление

А я тут мимоходом. Дожил до шестидесяти, а ни книг, ни имени, ни фамилии.

Одно-, двух– или трехместная популярность.

Я тут мимоходом в библиотеку зашел.

Обычная Library в одном американском городке.

Все наши, кроме автора этих строк.

Автор этих строк не числится в каталогах мировой славы…

А претензий. А претензий было…

А усталости, а грусти...

А с бабами скучал, как настоящий.

А был каким среди своих?

Столичная печаль. Здоровался вторым.

Запоминал свои слова:

– Как я сказал… Не знаю, как мне удалос.

(Без мягкого. Как удалос, не знаю.)

Из всех друзей оставил тех, кто был в восторге и баб своих довел слезами до восторга. Слезами и обидами:

– Ах, вы меня не поняли!

(Как в восторг попали, так стали понимать.)

Ведь сам сказал когда-то:

– А что там понимать?! А что же там читать?!

А там во что вникать?

Хорошо, хоть обувь с каблуками не надел. Бог миловал.

А уж над появлением трудился!

Неслышность хода с легким стуком двери.

А с попаданием в какой-то стиль, как юмор возникал на сочетании немногих слов и редких наблюдений.

И бабы, бабы!

Да, бабы-бабы. Без детей.

Свое лишь детство признавал. Другого не дано.

Неясное какое-то еврейство. Молитва разномастная.

И сплевывает, и крестится. И свечи ставит.

Запутал Господа.

Ну и понес очередное наказанье.

«Все, как у разных» – вот его девиз.

Я преданный, но многим людям.

А слов-то выбор жалкий. Живописать-то нечем.

Да и не помнит он заката или морской волны.

Звук выстрела сравнил надысь с падением доски на стройке.

И долго с этим бегал.

Сейчас, когда почти нет строек, сравненьем этим не сразишь.

Долго помнил и распространял:

«Хочу окно, заполненное морем хоть наполовину».

Сочли не мастерством, а жалобой.

Не получилось. Нет читателей.

И мастерство уходит в ночь.

Ах, бабы, бабы…

Да, так нет в энциклопедии.

Что же делать? Путь один.

Облить помоями британский Кембридж.

Их, кстати, что-то долго не ругали.

Или попробовать пролезть с другой строки.

На букву «м». И по другой профессии.

Мыслитель.

Да. Мыслитель.

Без наследства.

Мыслитель без трудов.

Мыслитель. Мыслящий. Как там будет по-латыни?

Когда от средней школы остался только Друккер…

Как по-латыни мыслитель мыслящий?

Homo odinokiy.

На колене одна рука и подбородок на второй…

Но это же все не его.

Ни подбородок. Ни колено.

Ах, бабы, бабы.

А может быть, не раскусили?

Да, пожалуй… Не поняли… Пожалуй, да.

Не расшифровали…

Высок, глубок, разнообразен.

Сплетен в клубок – не расплести.

Оставим все потомкам.

Они внесут в тот том.

В том тот!

Но только чтоб не исказили.

Пожалуй, надо будет еще раз: год рожденья, имя.

Крупно вырезать на камне.

Не фотографию. Она сотрется.

А имя глубоко в гранит. При жизни.

Намиоту заказать. Пусть врежет.

И за деньги читателями обрамит.

Раскрыта книга с неким изреченьем.

О низком качестве сапог в период тоталитаризма.

С исчезновеньем строя, кстати, исчезло и правописанье.

Тота… Тато… Лито… Лита…

Некому следить. Филологи ушли в торговлю.

А ветер дует. Море светит.

Вода, как синька. И белье на мне.

Казалось бы, пиши и размышляй. И получай от одного другое.

Так нет. В энциклопедию ушел.

На букву «ж» перебирает немногих мыслящих…

Там тоже путаница.

Вот это «ж», из палки со скобками.

Оказывается, не применяется.

Там «j» (джи) и «г», как наше «д», и «эйч», как наше «н».

То есть совсем другие люди.

У них же нету, просто нету «ж».

Так в чем вопрос? Так где же Кембридж?

Ах, бабы, бабы!

Что же вы меня родили на букву «ж»?

Хотя там было и «м» и «д» и «зэт».

Из вас я вышел. В вас исчезну.

И понесет меня от нас в себе какая-то из вас.

Я знаю, знаю где. Вот тут я…

Вот это знаю я.

И как ни в чем уверен.

Неси, неси. Отродье Божье.

И все-таки руками. Руками вам не надо было трогать меня лично.

А вы под видом санитарок, продавщиц, преподавателей английского, физичек. Зачем? Зачем вы трогали меня руками.

Истерли всю профессию под корень.

И неужели профессия так отличает женщину от женщины?

Да нет же. Я там был. Нет, нет.

Все одинаково.

И даже врач, которая все знает и говорит о нервных окончаниях.

Все так же – замуж. Замуж.

Ты не понимаешь. Семья. Семья.

Да.

Я по-прежнему, уже по-старому, не понимаю.

В энциклопедии себя ищу, теряю время.

Мне только жаль и поисков, и этих описаний.

Так что же я писал? Так нет меня нигде.

Так что там слушали, запоминали?

Так что ж я делал эти тридцать лет?

Я помню, где-то выступал.

Какие-то такие крики «Браво!», «Еще давай!»

Чего давать? Что было? Вот кошмар.

Ни дома. Ни семьи.

Ни творческого, в душу вошь, наследия.

Одни рецепты в книжках записных.

И правила приема внутрь.

…Внутрь чего?! Я был?! Я спрашиваю вас!

Кого вы узнаете?

Очнулся в шестьдесят. Вот вам и здрасьте.

И жил – хотел. И пил – страдал.

Любил и целовал. Прошел обратно – нет следов.

Исчез бесследно. Не нашел себя.

Но сам себя запомнил.

Так кто же там вставляет в том?

Бабы, бабы.

Так я не жду от них, как и от мужиков, как и от всех людей.

Не вставили. Черт с вами.

А что? Такая толстая?

Могла бы толще быть на одного.

Одна страничка.

Чуть увеличить «ж», уменьшить «м», и отказать «иксу» – «х» по-нашему.

Зазнался. И репертуара нет.

О чем и говорит болтливость до концерта.

Потом ищи… А мы все есть.

А ну давай энциклопедию полегче.

Для легких жанров. Для своих.

Для литераторов, мыслителей бессмертных.

Для авторов одной-двух шуток.

Для куплетистов.

Для красивых женщин, исчезнувших всего лишь в тридцать лет.

Для мужиков, блистающих в компаниях бесплатно.

Для выпивох обнявшихся.

Для добрых, милых, не подозревающих врачей в компании – «Ну, это излечимо».

Для узеньких альбомных живописцев.

Поэтов разных годовщин.

Для ярких нищих, сумасшедших.

Для пляжных старожилов.

Для дам крикливых.

Для всех, кто нам запомнился.

Свой том. Свой дом. Своя доска.

Для легких жанров, коротко живущих.

Энциклопедия Одессы для всей Земли.

И всей Земли в Одессе.

И всех евреев.

Пере… недо… и не кочевавших.

Чтоб не забыть случайно про живых.

А мертвые себя напомнят сами…

Молитва

Умоляю Тебя, оставь их,

Пусть их не тронет,

Каждый день с ними дорог мне.

Недостоин я просить.

Если разрушаешь мое здоровье – пощади их.

С ними в мою душу входит покой.

Дни становятся ясными, смех простым, остальное – посторонним.

Пощади их.

Они Тебя несут в себе.

Все человечное – Твое.

Не Твое – все ложь.

Чего во мне и моих товарищах…

Ибо ищем выгоду после слов.

Всем дай их.

Сними ненависть мою. Не пойму отчего.

Выдержки дай мне.

И сдержанности.

Избавь от желания нравиться.

Так мало людей нравится мне, и я беспокоюсь.

Дай понять, за что наказываешь людей.

Почему их так много.

Избавь от мщения.

Дай покой ночью.

И оставь мне их.

Ты наказал меня ленью, от которой смрадно разлагается нутро.

Жадностью, отчего непослушны руки.

И слабостью,

И сомнениями,

И недовольством,

И пороком,

И выделением дурного в человеке,

Разве снимаю грех, перенося его на бумагу?

Дай понять, что делаю.

Дай силу принять оценку.

Если кому-то нравится предмет несдержанности – речи мои, есть ли тут радость мне?

Дни летят…

Гонишь меня.

Суди сам.

Верю в легкость, с которой…

Верю в облегчение.

Коль суждено еще побыть среди живых —

Дай выдержать новость и оценить.

Помоги пройти посредине, по интуиции, внушенной Тобой.

Оставь их со мной.

Новый 2001 год

Это наша ночь.

Мы в празднично украшенной огнями темноте медленно вращаемся, вцепившись пальцами ног в земной шар, подставляя луне то спину, то живот и пытаясь определить свою судьбу по звездам.

Сегодня мы собрались, чтоб посмотреть и поддержать друг друга.

Это наша самая праздничная, самая коллективная ночь.

Щелкают-тикают годы: еще не сделано, еще не сделано, еще не сделано, уже не сделано…

Мы стоим на земле, где лежат кости миллиардов ходивших и весело встречавших.

Так же живших от «на грани разорения» до «на грани процветания».

А хозяева третьего над нами слоя костей будут восстанавливать наши лица по черепу и удивляться.

Этот совсем молодой.

А этот совсем здоровый.

А этот страдал, а у этого ранение, а у этого осколок, а этот мучился, оттого что всю жизнь делал не то, что хотел, а то, что обещал.

А его заверяли, что, если будет делать то, что обещает, один раз сделает то, что хочет.

А этот скромный добился успеха.

А этот наглый добился наград.

И они завидовали друг другу.

А этот разбогател и не мог понять, любят ли его женщины и кто именно и бесконечно переписывал завещание.

А этот тридцать лет говорил жене – вот увидишь, мы будем счастливы. И никто не понял – он был или будет прав?

А этот всю жизнь смеялся сквозь слезы, пока не заплакал сквозь смех.

Кто знает, может им удадутся наши морщины, выражения глаз и наши мысли – еще не сделано, еще не сделано, еще не сделано, уже не сделано.

Может им удадутся наши женщины, которые были нами и были гораздо большим, чем им хотелось, – нашей опорой, утешением, первыми испытателями нашего юмора и наших проектов.

Используя их великую выживаемость, решительность, чинонепонимание, политиконаплевание и способность переживать неприятности по мере их поступления, мы судорожно цеплялись за них и часто посылали их вперед.

Наше поколение – выяснят те, будущие, – умело не так любить, как дружить, и предательство, которое давалось так легко, вызывало большие переживания. И наше главное достижение – раскованные дети, дети, непохожие на нас.

И вот мы сидим этой ночью, лучшие или не лучшие, но нам будут завидовать те, кто нас не видел.

Это время интереснее последующих.

Это время будет интереснее будущих времен.

Они будут читать наши письма и стаскивать наши стулья, ибо мы жили в эпоху перемен.

Нам ничего не остается, как писать интересно и лучше видеть тех, от кого останутся фотографии, слышать живые голоса тех, кто будет глубоко изучаться в записи, и поддерживать, и касаться друг друга. И не сбрасывать руку с плеча: «Постой, я расскажу тебе…»

Все-таки она вертится.

А на дворе зима.

Звучит музыка Штрауса и Дунаевского.

Поднимается ветром серебряная пыль, и мы в красивых одеждах с бокалами и дамами переходим в две тысячи первый год!

 
Вы читали тексты монологов 1990-х годов Михаила Жванецкого:
 
Разноцветная любовь
Чайка
Тревога
Причины родину любить
Испытание деньгами
Будем откровенны
Переменная облачность. Возможно солнце
Ума не приложу
О нас
Я и Украина!
Двести лет Одессе
Божественное
Удивление
Молитва
Новый 2001 год

 
Улыбайтесь и думайте, дамы и господа!

.................
haharms.ru  

 


 
   

 
 Читать бесплатно онлайн тексты монологов Жванецкого Михаила: на haharms.ru