Монологи 90-х: Здесь будет лучше

Михаил Жванецкий монологи 90-х годов
   
Здесь будет лучше
Ох, как хочется наказать…
Меняем то, чего нет
Не верю
Наш способ
Метро
Автопробегом
Зима 95-го
Новый год на дворе

   
Здесь будет лучше
Для Р. Карцева

– Я не уезжаю, – кричал он. – Здесь хуже, чем где угодно, но я живу здесь! Здесь должно быть лучше! Должно стать быть! Всем будет хуже, а здесь будет лучше. Станет будет обязательно! Болезнь принимает здоровые формы. Здоровье тускло засветилось сквозь хилость первых постановлений, неисполнение которых – лишь свидетельство живого ума и сообразительности народов, с трудом населяющих нашу страну. Здравый смысл уже начал бродить в массах. Добредет и до верхов.

Конечно, слово «будет» почернело от бесконечного употребления, но новый смысл придает ему прежний блеск, и оно снова сгодится в работу.

Здесь будет лучше! Рост зарплаты при отсутствии материальной заинтересованности создает невиданный образ жизни, когда деньги роли не играют, и их уже можно свободно обменять на результаты труда, которые тоже…

Но не в этом дело.

От человека на нашей земле не остается предметов жизнедеятельности, только продукты жизнедеятельности. Поэтому жил он или нет – остается предметом дискуссии. Это и остается…

Уникальная способность, не создав ничего, испортить навсегда среду обитания и страну пребывания. Но не в этом…

Новые люди должны появиться! Работа над этим уже идет.

У нас будет лучше, невзирая на то что становится все хуже. Опять наше сегодняне дает никаких надежд. Только – завтра. Только соединив прошлое с будущим и вычеркнув к чертовой матери настоящее, можно снова жить и работать. Опять на энтузиазме и снова без зарплаты! Связать деньги населения, а потом и их самих, и развязать, когда наступит миг, отделяющий будущее от настоящего… Это где-то… Неважно!

У нас будет лучше! Мы будем жить очень хорошо! Даже если для этого нам опять придется снова извести миллионов где-то… Неважно!

Связать их деньги, вернее, развязать им руки и связать их деньги. А потом – наоборот. Ничего-ничего! Рынок даст себя знать. И хорошо, что без объяснений. Двенадцатого с восьми утра – рынок, и все! Пусть никто ничего не понимает – давай на базар! Рынок открыт!

– Что такое? – думает простой человек. – С чем идти на этот рынок, что продать, что купить?

Пока никто ничего не понимает. Пока даже специалисты, которые лучше других этого не понимают, вместо подробностей – молчат.

Я один говорю в подавляющем меньшинстве, с полной уверенностью глядя и видя – здесь будет лучше! Не потому что… А потому что… В общем, будет – и все!

Сейчас окончательно разваливается табачная, хлебная, питьевая, санитарная, в общем, самая необходимая… И все будет хорошо! Все оставшиеся перейдут к рынку сами собой. Их не надо будет подгонять.

Отвар – на настой, окурки – на объедки, корки – на обмылки…

Это возникнет обязательно! Патроны – на бинты, крупу – на подметки. Никуда не денутся! Я вас не хочу надолго отрывать, но никуда не денутся.

Хорошо здесь будет! А где же еще, как не здесь? Уже всюду. Только здесь… Ну, еще впереди нас плетутся две… совсем… Куба и Корея. Так что мы втроем остались.

Но мы придем к будущему обязательно. Вместе или по отдельности. Кто раньше, кто позже, но к завтрашнему дню придем. Доползем! И устроимся там, как надо. Как оно и положено.

Мы будем жить очень хорошо. Я в этом убежден. И ничто меня не переубедит – ни холод, ни голод, ни то, что все необходимое продали… Это в наших традициях, продав с себя все, пытаться на эти деньги купить какую-то одежду. Или поломать что-то хорошее, чтобы на этом месте… Но не в этом дело.

Нам будет лучше. Просто потому, что хуже уже… Но это…

А пока – питаться, питаться, питаться – наша движущая сила как сверхдержавы.

Погода в этом году снова нас подвела. Если весной она создавала какую-то надежду на недород, крупный урожай окончательно подорвал экономику.

Под каким девизом покупать зерно?

Жирные вороны всего мира, что слетелись на невиданный урожай, с нескрываемым интересом рассматривают этих диковинных людей: подайте бедным, у которых огромный урожай!

В общем, это единственная проблема – как прожить, имея все. Видимо, скрывать надо. Скрывать и просить. И жить все лучше и лучше, скрывая это, чтоб просить все больше и больше.

А то, что будет лучше – я убежден. Только надо как-то дожить.

Как и сколько – пока не скажу. Ну, просто потому, что…

Да и вряд ли это кого-то спасет, когда станет еще лучше!

Ох, как хочется наказать…

Ох, как хочется наказать льва за когти, за рычание, за пасть страшную, опасную, за то, что крадется, охотясь, нападает из-за угла, выслеживает, мерзавец.

Ох, как его нужно наказать, наказать!..

Ох, как нужно наказать белого медведя за тупость, за то, что на белом не виден, за то, что на мужественных людей нападет, скальп с них снимает, живот выедает, наказать, наказать, наказать!..

Лису – за хитрость, за рыжесть, за низость, за манеру жрать, за саму жратву, за наших цыплят, что у нас поедает. Все их поколение наказать, все их потомство!.. Что значит?! А пусть не будет! А пусть не смеет!

Змею наказать. Знаем за что! За ползучесть! За гадость, за страшность, за мерзость, за внезапность, за глаза остолбенелые, за тело мерзкое-длинное-ползучее…

Шакала – за дрожание. За слюни, за вой ночной проклятый. Все потомство. Ничего, что там приличные есть. Все поколение!.. А чтоб вообще!

Всю тварь мелкую черномордую, чернотелую, чернолапую, чернопастную, отвратную.

Бить, бить, наказывая.

Не понимают – бить, чтоб поняли, понимают – бить тем более. Бить свирепо, без разговора.

Объяснений не прини-мать их!

Извинений не прини-мать их!

Они будут говорить, что они такие. Такие-такие! За то их и наказываем.

А голоса во время оправданий?! А вытье?! А чавканье в клетке?! А гадость, что из них течет на клеткин пол! Наказывать! Наказывать!

Как сюда попали?! Перебегаете, суки, из леса в лес?! Спутываете нам фауну?! Перепутываете?! Жить не даете?!

Лапы выворачивать и в глаза смотреть…

А пока не покается!..

В чем?.. Не должен был жить, и все! Не должен был! Потому что противный, отвратный, ихний.

Кто сюда пустил? Кто запах его не почувствовал? И его наказать. Взять и рвануть книзу. В следующий раз умрет – не пропустит! И пропустит – умрет.

Смерть украшает каждого.

Только чтоб на глазах!

Меняем то, чего нет

Я с огромным уважением отношусь к нам. Мы где-то устанавливаем новые законы физики, философии, экономики.

Мы здесь у себя все время меняем то, чего нет. Изменяем пустоту. Не имеем ничего и это все время меняем. Это крайне любопытно. Поэтому так интересно жить. Пожалуй, чем где-либо.

Можно, конечно, в корне менять экономику, переходить на другой вид собственности. Какую экономику менять? Разве она есть? То, что мы производили, свозили, а оттуда нам распределяли и развозили обратно, нельзя назвать экономикой. И собственностью нельзя назвать то, что не принадлежит никому. Даже государству, которое хвастается, что ему все принадлежит. Вы ж видели, во что превращается дом под охраной государства. Значит, собственности, которую мы меняем, – нет. Экономики – нет.

«Коммунисты, собравшиеся по убеждениям». Какие это убеждения? И у кого они есть? У членов партии?!

Возможно, чтобы приобрести убеждения, надо стать членом партии. Но какие это убеждения? Что можно построить коммунизм? Этих убеждений ни у кого нет.

Есть уверенность, что можно сохранить за собой власть. Некоторые члены партии в этом убеждены. Это и есть их убеждения и взгляды. А сказать о том, что они стремились построить коммунизм, накормить, одеть кого-то – невозможно. Значит, мы меняем убеждения, которых нет. Значит, мы меняем пустоту.

Мы пытаемся изменить пустоту так, чтобы что-то появилось. Это интересный эксперимент. Но чтоб что-то появилось, надо чтоб кто-то что-то создал. А он не хочет создавать, пока что-то не изменится. Так что период, когда мы меняли, ничего не меняя, сменился теперешним, когда мы меняем то, чего нет. До тех пор пока что-то не произойдет. Причем меняем очень осторожно, с волнениями и опасениями. Накрываем кастрюлей, шепчем, руками водим, ругаемся до драки, открываем – там опять ничего нет…

А уверенные говорят: давай опять накрывай, что-то должно появиться.

Не верю

Наш человек, если сто раз в день не услышит, что живет в полном дерьме, не успокоится.

Он же должен во что-то верить!

Что железнодорожная авария была – верю, а что двадцать человек погибло – не верю. Мало! Мало! Не по-нашему!

Что чернобыльская авария была – верю, что первомайская демонстрация под радиацией в Киеве была – верю, а что сейчас там все в порядке – не верю. Счетчика у меня нет, а в слова: «Поверьте мне как министру», – не верю. Именно, как министру, – не верю. Не верю! Что делать – привык.

Что людям в аренду землю дают, с трудом – верю, что они соберут там чего-то – верю, и сдадут государству – верю, а что потом – не верю.

Где начинается государство – не верю. Кто там? Здесь люди – Петя и Катя. Они повезли хлеб, скот и до государства довезли – верю. Дальше не верю. Государство приняло на хранение, высушило, отправило в магазины – не верю. Государство – это кто?

Когда государство ночью нагрянуло, знаю – милиция пришла.

Кое-как государство в виде милиции могу себе представить.

«Родина не простит!» И родину представляю в виде ОВИРа, выездной комиссии обкома партии, отдела учета и распределения жилой площади.

Какие-то прокуренные мясистые бабы в исполкомовской одежде это и есть та Родина, которая главные бумаги дает.

Что что-то в магазинах появилось – не верю.

Что последнее мыло и сахар исчезли – верюсразу и мгновенно.

Что с первого января цены повысят, никого не спросят, а спросят – не услышат, – верюсразу.

Во-первых, у нас вся гадость всегда с первого числа начинается, никогда с шестнадцатого или двадцать восьмого.

В то, что что-то добавят, – не верю. Что отберут то, что есть, – верюсразу и во веки веков.

Никто не войдет никогда и не скажет: «Добавим тебе комнату, что же ты мучаешься».

А всегда войдут и скажут: «Отнимем у тебя комнату – шикарно живешь».

Никакая комиссия самого близкого, народного революционного исполкома не позвонит: «Что-то не видно тебя, может, ты не ел уже три дня, одинокий, голодный, может, у тебя сил нет в магазинах стоять». А радостно втолкнется: «Вот жалоба на вас – три дня не видать, а мусор жирный, кал крепкий, в унитазе вода гремить, значить, на нетрудовые пожираете, ночами при лампаде; государство беспокоится, как бы вы тут жить лучше не стали, а это противоречит интересам, мы должны по справедливости еще раз допеределить и допереконфисковать, чтоб руководству не обидно было…»

Верю. Верю. Оно! В слово «запрещено», – верюсвято. Наше слово.

В то, что «все разрешено, что не запрещено», – не верю. И не поверю никогда. Сто раз буду биться, умру на границе запрещено-разрешено, а не пересеку явно, потому что знаю – тяжело в Воркуте пожилой женщине с гитарой.

В то, что, может, и будет закон – не сажать за слова, с трудом, но верю, а в то, что даже этот закон будет перечеркнут одним росчерком пера того секретаря обкома, где живет и суд, и подсудимые, – верюсразу и во веки веков. Ибо никто у него власть не отнимал.

А все кричат – идите возьмите, он отдасть, он уже спрашивал, где же они…

Ах ты дурачок, Петя, кто же те власть отдасть, я что ли… Ты же видишь, что всего не хватает. А раз не хватает буквально всего, то, чтоб есть спокойно, жить спокойно, —власть нужна. Без нее войдут и скажут: «Ты сажал – тебя сажаем».

В море житейском, в отличие от морского, буря всегда внизу. Никакой урожай ни одной помидоры не добавляет, никакой рост добычи нефти в Тюмени ни капли бензина не добавляет.

Поэтому в то, что нефть в Тюмени добывают, – не верю, что урожай в стране убирают, – не верю.

В то, что с Парижем насчет одежды соглашение, – не верю. Нету ее. Я есть, Париж есть, а ее нету.

Бесконечные совещания, пленумы, а ко мне ничего нет. Как к трактору – меня выпускают, а ко мне – ни еды, ни одежды, ни лекарств.

На хрена меня выпускать?!

Я сам лично не знаю как страной командовать – меня никто не учил, я и не берусь. Но можно подыскать тех, кто знает, особенно на местах, где мы все живем.

В то, что командиры теперешние на совещание соберутся – я еще верю, что неделю сидеть будут – верю,а что что-нибудь придумают – не верю. Не верю, извините.

Через желудок воспринимаю, через магазин.

Как на эти рубли смогу жить – так буду, и телеграмму сдам в правительство: «Начал жить. Чувствую правительство, чувствую».

А пока читаю в газетах: «Правительство приняло решение самое решительное среди всех решений…»

Все! Пошел чего-нибудь на ужин добывать…

Наш способ

Среди реклам и объявлений, среди танцев и музыки ты не можешь понять, что так мешает насладиться.

Сбылось все, о чем мечтал, но мешает собственная жизнь.

Спотыкаешься и чертыхаешься. Эх, если б не жизнь! Если б не мерзкое ощущение, что все хорошо, но жить не надо, как было бы весело и интересно!

Что же такое происходит с нашими людьми. Что же они так дружно собираются на митинги и, страстно перебивая друг друга, кричат:

– Не хотим хорошо жить! Никто не заставит нас хорошо жить! Не подсовывайте нам собственность! Хотим жить без имущества и работать без зарплаты! Пусть за всю жизнь мы накопили шестнадцать рублей и детям ничего не завещаем, кроме рецептов, мы отстаиваем свой гибельный путь и рвем каждого, кто хочет вытащить нас из капкана!

– Не трожь! – И лижем стальные прутья. – Не подходи, не лечи! Оставь как было! Нам нравится как было, когда ничего не было, ибо что-то было. Нас куда-то вели. Мы помним. Мы были в форме. Мы входили в другие страны. Нас боялись. Мы помним. Нас кто-то кормил. Не досыта, но как раз, чтоб мы входили в другие страны. Мы помним. Нас кто-то одевал. Зябко, но как раз, чтоб нас боялись. Наши бабы в желтых жилетах таскали опоки, мы у мартена в черных очках… Помним и никому не дадим забыть.

Умных, образованных, очкастых – вон из страны, со смаком, одного за другим. Пока все не станут одинаковыми взъерошенными, подозрительными. При виде врача – оскал желтых зубов: «Не трожь!»

Подыхаем в тряпье на нарах: «Не трожь!» – и последний пар изо рта.

Копаемся в помоях, проклиная друг друга: «Как лечат, суки! Как строят, гады! Как кормят, падлы!»

Один толчок земли – и нету наших городов.

А не трожь!

Наш способ!

Всего жалко, кроме жизни. Наш способ!

Посреди забора схватил инфаркт. Не докрасил. Наш способ!

Лопата дороже! Держи зубами провода!

Все дороже жизни.

И приучили себя. Умираем, но не отдаем. Ни цепь, ни миску, ни государственную собачью будку!

Это наш путь! И мы на нем лежим, рыча и завывая, в стороне от всего человечества.

Метро

Музыкальный вагон. Три солиста, хор, торможение, разгон.

Девушка. Молодой человек, уступите место бабушке. Как вам не стыдно. Ей лет семьдесят. Садитесь, бабушка.

Бабушка. Не хочу я садиться. Чего вы за меня выступаете. Семьдесят, семьдесят, вам какое дело.

Хор. Чего действительно тут.

Девушка. Как вам не стыдно, бабушка, вы же меня ставите в неловкое положение. Садитесь – встань – садитесь!

Бабушка. Не хочу садиться. Пусть сидит, зачем ты затеваешь?

Хор. Чего рвешься? Чего маешься? Пусть сидит.

Девушка. Как вам не стыдно. Старушке семьдесят, больная, он молодой балбес. Ему стоять и стоять, а ей там что осталось. Садитесь – встань – садитесь.

Бабушка. Почему больная? Почему семьдесят? Сколько мне осталось?! Вам какое дело? Я прекрасно себя чувствую. Больная ты! Сидите!

Молодой человек. И за балбеса могу приварить.

Девушка. Как тебе не стыдно, почему ты сидишь. Садитесь – встань – садитесь!

Бабушка. Не сяду я, и все. Не сяду!

Хор. Ты откуда такая взялась? Ты где такая родилась?

Молодой человек. Не встану я, не встану.

(Поезд тормозит.)

Девушка. А вам, бабушка, должно быть стыдно. О вас заботятся, вам предлагают, а вы бессмысленно уперлись, как баран, дура, позор, подонки все!

Хор. Что она хочет? Кто она такая?

(Поезд разгоняется.)

Бабушка. Не сяду, не сяду я.

Девушка. Как вам не стыдно! Садитесь – встань – садитесь. Какой кошмар. Вы все ставите меня в неловкое положение.

Хор. Я бы тебя поставил. Ох, я бы тебя поставил именно в неловкое… Да народ кругом. Сиди, пацан, сиди!

(Поезд тормозит.)

Девушка. Мы же пишем, мы же боремся, мы призываем…

Хор. Сиди, пацан, сиди.

Молодой человек. Не встану я!

Бабушка. Не сяду я!

(Поезд разгоняется.)

Хор. Сиди, пацан, сиди.

И представляешь, все проехали свою остановку.

Автопробегом

В стране, где все наоборот, сначала появляется автомобиль, а за ним ведут дорогу. Хотя наша дорога гораздо опаснее автомобиля. Встречные автомобили, где вместо лобового стекла одеяло, с торчащим в дыре багровым, слезящимся лицом управляющего и скрюченной семьей в глубине, лучше знака предупреждают: осторожно, впереди ремонтные работы.

Ночующий на обочине лесовоз с нанизанными на бревна «Жигулями» предупреждает: не оставляйте транспортное средство без огней.

А вертящиеся в вихре танца шесть автомобилей на кровавом шоссе с обезумевшими управляющими внутри гласят: тут тракторы везут помидоры на консервный завод.

А вот, обнявши столб мотором, дремлет силуэт «не слепите водителя», склонился над ним столб.

А вот и спиленная половина, превращенная в мотоцикл. У бедняги одна фара горела. Но одна фара не горела. И встречные их поделили пополам.

Конечно, наша дорога влияет на выбор автомобиля. Она выбирает сама танки или БТР с экипажем из ядреных мужиков в спасательных скафандрах.

Отношение водитель – автомобиль складываются у нас проще. Как бы ни был туп наш водитель – автомобиль еще тупее. Сколько случаев, когда он уже повернул, а она идет прямо. Он среагировал, а она прет. Он на тормоз. Она на газ.

Престижная «Волга», которая отняла у меня семь лет жизни, отечественная, плохоосвещаемая, плохопрогреваемая, плохоочищаемая, но труднозаводимая, и от этого всего очень долговечная – для продления мучений. Машина, где водитель сидит справа от руля и в острые моменты не может нащупать рычаги управления и только выражением лица показывает встречным, куда он собирается ехать внутри машины.

Эта машина еще известна тем, что управляющий поворачивает ее сам своим трудом без помощи каких-либо технических средств, понаблюдайте – это хорошо видно за лобовым стеклом.

«Запорожец», модификации которого вывели из строя огромное количество советских людей, известен тем, что его двигатель надо заводить после включения каждой из четырех прославленных передач коробки. Он также глохнет после включения фар, показателя поворота, стеклоочистителя. Зимой, с трудом заведя печь, работа которой очень похожа на работу двигателя, многие пытались начать на ней движение по дорогам.

Нам говорили об успехах в авиации и космосе – именно там, где нас нет. Там, где мы есть, виляя задом, стуча мостами и гремя коробками, носятся отечественные модели, неисправные все до одной. С одним достоинством – есть, где приложить мозги. Скульптурная композиция под названием «Вечность»: открытый гараж, поднятый автомобиль «Иж» и лежащий под ним владелец в жару, дождь, снег.

Отношения нашего с иномарками прошли несколько этапов. От недоверчивых ухмылок, пробования зубом: «чего-то уж очень блестит». Вместо серой, как взгляд алкоголика, окраски «Белая ночь», какая-то ясность и блеск. «…Ты смотри, и гвоздь не берет… Не… Взял гвоздь, взял наш гвоздик, взял!»

И много лет недоверия, как к красивой женщине. Нет, мы со своими, хоть косая, хоть хромая.

– Поверьте мне, Миша, я сорок лет за рулем, машина должна быть наша.

А с нашей нагнитесь ниже – это тосол под кроватью и колесо под подушкой, это плоскогубцы в вечернем костюме.

– Зачем автомат? Кто его у нас отремонтирует?

– Зачем электроника? Кто ее у нас отрегулирует?

А может, ее не надо ремонтировать, а может, ее не надо регулировать?

Ходили, языком цокали: «Не, не подойдет для нас…»

Ничего, подошло. И научились. И все Приморье на японских машинах. Все сидят справа. ГАИ яростно сопротивлялась. Они же не могли понять – где водитель? Идет машина без водителя. Пассажир есть – водителя нет. ГАИ сообразила, что водитель справа и сама села на Японию.

Подошли нам и иномарка, и парламент, и свобода, и частная собственность.

Как писали Ильф и Петров: лежали жулики у большой дороги, а настоящая жизнь, сверкая фарами, шла мимо. Времена изменились. Перебрались жулики на большую дорогу и вписались в Большую жизнь.

Зима 95-го

При таком состоянии ни ходить, ни сидеть, ни лежать нельзя. Можно только беспокоить людей. Либо водить чернилом, оставляя бессмысленные, путаные следы, называемые почерком.

А ведь все ясно. Или: возможно, все ясно. Опять непобежденным не ушел. Снова не разглядел сквозь тучи.

Машины, конечно, едут, но спроси их куда, и я уверен, кроме оскорблений… Один трамваи, как старый большевик, знает….

Это непонятное, пасмурное время без еды, воды, любви и солнца у нас называется зимой 1995 года.

Люди по-прежнему движутся в разные стороны, но печально и без видимых причин. Среди них есть и уважаемые, а все равно, движутся без деловитости. Что-то произошло. Природа тебе шепчет, и ты шепчешь природе.

– Природа, – шепчешь ты.

– Что? – шепчет она.

– Природа, – шепчешь ты.

– Что? – шелестит она.

– Что-что? Неужели здесь такое место? И что бы ты ни делал? И что бы все ни делали?.. Природа?..

– Что?

– Что-что?.. Я же спрашиваю.

– А я и отвечаю.

– Чушь, ты отвечаешь. Послушай, у нас даже солнце стягивает к себе тучи.

– Разберетесь.

– Нет! Люди сами разобраться не могут. Чем их больше, тем хуже. Эта задача для одного, чтоб вывести их из этого гиблого места. А тут еще снег. А снег всегда внезапен. И даже снег, который всюду покрывает, у нас покрыть не может. И это называют зимой 95-го. Когда же будет хорошая погода?

– Когда жизнь наладится.

– Это когда же?

– По погоде и узнаешь.

Новый год на дворе

Какая неожиданность!

Тут уж действительно поздравляю!

Благодарю за мужество и стойкость.

Что нам даст дальнейшее проживание, не знаю. Оно должно прояснить само. Если не прояснит, будем жить дальше.

Поздравляю с состоянием здоровья. Удручен, но поздравляю! Попытки проглотить одну дрянь внутрь, другую надеть снаружи приветствую. Эти две дряни пока еще разделяет оболочка из кожи и костей, но это дело времени. Скоро они соединятся.

В моем собственном многоквартирном доме слева плач, справа крик, сверху стучит швейная машинка.

Это и есть наша жизнь: кто-то плачет, кто-то кричит, а кто-то шьет.

Шейте! Шейте! Упорно шейте! И кройте! Кройте что-нибудь! Спускайте ниже. Я пришью к нему пуговицы, спущу еще ниже, там купят или продадут.

Правительство реформ выглядит хорошо. Волнения идут ему на пользу. Некоторые, волнуясь, много едят. Большинству не на что, хотя волнуются не меньше.

Выпьем за правительство реформ! Пусть у них будет все хорошо. Если мы мешаем – мы уйдем. Они важнее. Еще год назад была надежда, что наши пути хоть где-то пересекутся, если не в данном месте, то хоть в данном времени. Но, видимо, не судьба. Это ничего не значит. У нас свобода. Каждый волен заниматься, чем ему хочется. Пусть продолжают свои реформы. Хотелось бы, чтоб они это делали за каким-нибудь стеклом. Чтоб любой из нас мог хоть глазком посмотреть. Но, конечно, если хулиганы разобьют, воздух может помешать.

Поздравляю президента, которого мы любим, невзирая на привычку переставлять кадры. Это не страшно. Будь у меня кадры, я бы их тоже переставлял. При главном достоинстве – выражать мнение тех, кого он сегодня видит впервые. Поэтому идет такая борьба за встречу с ним с утра. Кто встретится вечером, услышит свое мнение, но уже ничего не получит.

Те, кто любят президента по-настоящему, держатся от него подальше. Чтоб не быть уволенным в знак высшего расположения.

Поздравляем его и приглашаем к нам. Куда – вы узнаете из прессы.

С кривой улыбкой поздравляю спикера с парламентом. Эти ребята, выражая ничьи интересы, вернее, ничьи интересы не выражая, кроме интересов народа, дробят все, что к ним поступает. И стоя аплодируют сами себе. Мною замечено, если парламент стоя аплодирует – быть войне. В грохочущий с утра съезд поступает указ президента и превращается в пыль. Съезд вращается неделями, дробя чужое и не вырабатывая свое. Говорят, какой-то закон все-таки выйти должен, но расстояние от мозгов депутатов до душ населения столь велико, что закон его не преодолеет.

Поздравляю коммерческие структуры. В отличие от парламента, где работа видна, а жизнь незаметна, ваша работа не видна, а жизнь цветна и разнообразна. Ухитряясь рекламировать не товары, а фирмы, вы добились огромных успехов, не привлекая никаких масс покупателей и никаких толп производителей. И нельзя сказать, что вы разбогатели за счет неимущих. Они же у вас ничего не купили.

Волна презентаций, прокатившаяся по стране, выявила массу генеральных директоров, управляющих компаниями, председателей советов, президентов ассоциаций, консорциумов «Лотос». В общем, деньги в стране есть. Большие и разные. Без тени зависти поздравляю вас.

Поздравляю всех членов общества с ограниченной ответственностью. Взамен общества светлого будущего пришло ваше – с ограниченной ответственностью. Всем структурам привет и ура!

Мои отдельные поздравления врачам. Встречайтесь с больными, даже если у вас ничего нет. А нашим больным нужно все. Они больны всем. Встречайтесь – это поднимет у них настроение!

Поздравляю всех больных! С праздником! Только болейте до или после. В праздник врачи уходят домой. Быстро лечитесь до праздника. Быстро-быстро. Положите на жалобу рецепт и надейтесь на организм. Больничное питание ему поможет.

Больные! Старайтесь! Говорят, из больницы есть не только вынос, но и выход. Ищите его. Приветствую вас особым кашлем давнего пневматика. Кашляните, слышите ли вы меня.

Поздравляю покупателей рыщущих… это по латыни. Покупатель рыщущий – разновидность покупателя потенциального. Контатес куморе. Раньше вас интересовали товар и цена. Теперь только цена. Ищите! Где-то здесь было что-то за двадцать восемь рублей. Иностранцы называют вас прохожими. (Умом Россию не понять. А чем?.. Они не знают.) Они любят писать: «Мы остановили прохожего». Да… прохожего!.. Подавись, чтоб он тебе вот так прохаживался в слякоть. Найдет, что ищет, – может, и будет прохожим, а пока подавись!

Попутно поздравляю вас, иностранцы. Не надо с тяжелым акцептом говорить: «Как вы здесь живьете?»

– Живьем! Только живьем!

Не пытайтесь помочь советом.

– А это? – скажем мы.

– Как и это? – ужаснетесь вы.

– И это, – улыбнемся мы в ответ.

Пейте с нами. Спирт «Рояль» помогает взглянуть на мир одинаково.

Бизнесмены из Гарварда, ищущие полезные связи, пейте с каждым. Обязательно попадете на нужного человека. Держите наготове контракт. Есть момент, когда он его подпишет. Но у каждого чиновника свой момент, не пропустите его.

Женщины! Поздравляю вас всех. Это было мечтой моей юности – всех вас по очереди поздравить. Поздравляю вас. Жаль, если наши реформы до вас не дойдут. Спросите у мужчин, на всех ли рассчитаны реформы. Если не на всех, не ждите напрасно, расходитесь по домам.

Дети! До свидания! Я любил вас, дети.

Мужички! Едрена в корень! Мы что – хуже всех? Мы что – не выпьем в праздник за медленное течение быстротекущей жизни?

Да кто только здесь не был, чем только нас не отвлекали. И царизмом, и социализмом, и капитализмом. А мы всегда под Новый год, под праздничное ощущение, под чувство и предчувствие, под закусочку и запивочку. Выпьем! И все будет хорошо. Я прекращаю поздравления и пью со всей страной на ты!

 
Вы читали тексты монологов 1990-х годов Михаила Жванецкого:
 
Здесь будет лучше
Ох, как хочется наказать…
Меняем то, чего нет
Не верю
Наш способ
Метро
Автопробегом
Зима 95-го
Новый год на дворе

 
Улыбайтесь и думайте, дамы и господа!

.................
haharms.ru  

 


 
   

 
 Читать бесплатно онлайн тексты монологов Жванецкого Михаила: на haharms.ru