на главную
 содержание:
 
Для выздоравливающих
Три визита
Зеркальная душа
Сильные и слабые
Ложное самолюбие
Слепцы
Волчья шуба
Экономия
Мотыльки на свечке
По велению сердца
Опора порядка
Волга
Роскошная жизнь
Святые души
Скептик
Участок
Ничтожная личность
Фабрикант
Алло
Равновесие
Призраки любви
Юмор для дураков
Мопассан

Мексиканец
Женщина в ресторане
Сила красноречия
Экзаменационная
Встреча
Дебютанты
О шпаргалке
Смерть охотника
Смерч
Чёрные дни
Один город
Весёлый старик
Мать
Что им нужно
С корнем
Витязи
Быт
Под лучом смысла
 
История болезни
Русская история
Робинзоны
Бедствие
Невозможное
Путаница
Американцы
Проклятье
Воспоминания о Чехове
Неизлечимые
Без почвы
Мозаика
Четверо
Лекарство
Ложь
Поэт
Лентяй
Специалист
Двойник
Два мира
Еврейский анекдот
Нервы
Большое сердце
Апостол
Душевная драма
Рыцарь индустрии
Страшный человек
Загадка природы
Тайна
Дружба
Граф Калиостро
Незаметный подвиг
Сухая масленица
Магнит
Жена
Два преступления
В зеленой комнате
Анекдоты из жизни
Вино
Аргонавты
Аверченко биография
   
Дебютант
Сплетня
Измена
Друг
Новоселье
Первый дебют
Пьяный
Настоящие парни
Солидное предприятие
В ресторане
Виньетки
Дуэль
Наследственность
Двуличный мальчишка
Чад
Язык
Горничная
Я и мой дядя
Дураки
Мокрица
Граждане
Революционер
Животное
Призвание
Новая история
Сатириконцы
       
классика юмор сатира:

 
хармс  рассказы 10
хармс  рассказы 20
хармс  рассказы 30
хармс  рассказы 40
хармс  рассказы 50
хармс  рассказы 60
хармс  рассказы 70
хармс  рассказы 80
хармс  рассказы 90
хармс  рассказы100
хармс  анекдоты
вся проза хармса:
 1      3    4

 
рассказы Зощенко:
 20   40   60   80  100
 
120  140  160  180  200
 
220  240  260  280  300
 
320  340  360  380  400

     
АВЕРЧЕНКО  рассказы
ТЭФФИ      рассказы
ДОРОШЕВИЧ  рассказы
С ЧЁРНЫЙ   рассказы
Д ХАРМС    сборник1
Д ХАРМС    сборник2
ЗОЩЕНКО    сборник
 
Сатирикон история 1
Сатирикон история 2
 
О ГЕНРИ  рассказы 1
О ГЕНРИ  рассказы 2
О ГЕНРИ  рассказы 3
О ГЕНРИ  рассказы 4
О ГЕНРИ  рассказы 5
   
А ЧЕХОВ  рассказы 1
А ЧЕХОВ  рассказы 2
А ЧЕХОВ  рассказы 3
А ЧЕХОВ  рассказы 4
     
сборник рассказов 1
сборник рассказов 2
сборник рассказов 3
сборник рассказов 4
сборник рассказов 5
сборник рассказов 6
 
М Зощенко  детям
Д Хармс    детям
С Чёрный   детям
рассказы детям 1
рассказы детям 2
      

Аверченко Аркадий рассказы: Роскошная жизнь. Функельман и сын 

 
 тексты рассказов Аверченко из сборника "Чёрным по белому" (1913)
 
Роскошная жизнь

I
Конкретное представление писца Бердяги о широкой привольной, красивой жизни заключалось в следующем: однажды года три тому назад, когда еще была жива Бердягина мать - он, по ее настоянию, пошел к крестному Остроголовченко похристосоваться и, вообще, выразить свою любовь и почтение.

- Может быть, - подмигнула веселая старуха, - этот негодяй и кровопийца оставить тебе что-нибудь после смерти. Все ж таки крестный отец.

Бердяга пошел - и тут он впервые увидел ту роскошь, ту сверкающе-красивую жизнь, выше которой ничего быть не могло.

Ярко-желтые, крашеные масляной краской полы сверкали, как река под солнцем; повсюду были разостланы белые девственные половики; мебель плюшевая; а в углу прекрасной, оклеенной серо-голубыми обоями, гостиной был накрыт белоснежный стол. Солнышко рассыпало самоцветные камни на десятках пузатых бутылок с коричневой мадерой, красной рябиновкой и таинственными зелеными ликерами; жареный нежный барашек с подрумяненной кожицей дремал на громадном, украшенном зеленью блюде в одном углу стола, а толстый сочный окорок развалился на другом углу; все это перемешивалось с пышным букетом разноцветных яиц, икрой, какими-то сырными изделиями, мазурками и бабами; а когда крестный Остроголовченко расцеловался с Бердягой, на Бердягу пахнуло превкуснейшей смесью запаха сигар и хорошего одеколона.

И разговор, который вел крестный с Бердягой, тоже был приятен, нравился Бердяге и льстил ему. Крестный не видел Бердягу лет семь, помнил его мальчиком, а теперь, увидев высочайшего молодца с костлявым носатым лицом и впалой грудью - очень удивился.

- Как?! Ты уже вырос?! Однако. Вот не думал! Да ведь ты мужчина!

По тону старого Остроголовченко можно было предположить, что он гораздо менее удивился бы, если бы Бердяга явился к нему тем же тринадцатилетним мальчишкой, которым он был семь лет тому назад. Смущенный и польщенный таким вниманием к своей скромной особе, - Бердяга хихикнул, переступил с ноги на ногу, и тут-же решил, что его крестный - прекрасный добрый человек.

- Да, да. Форменный мужчина. Служишь?

- Служу, - ответил Бердяга, замирая от тайного удовольствия разговаривать с таким важным человеком в прекрасном черном сюртуке и с золотой медалью на красной ленте, данной Остроголовченке за какие-то заслуги.

- Служу в технической конторе Братьев Шумахер и Зайд, земледельческие орудия и машины, представители Альфреда Барраса, Анонимной компании Унион и Джеффри Уатсона в Шеффильде.

- Вот как, - покачал головой крестный довольно любезно. - Это хорошо. Много получаешь?

- Двадцать семь рублей, да наградные.

- Вот как! Прямо-таки мужчина. Ты помнишь, Егор Ильич, покойного Астафия Иваныча Бердягу. Это его сынок, Володя.

Гость Егор Ильич отнесся к Бердяге не менее любезно - как настоящий светский человек.

- Да? - сказал он задумчиво. - Так, так. Служите?

- Служу, - радостно отвечал Бердяга, еле скрывая свою гордость, так как чувствовал себя центром внимания многочисленных визитеров Остроголовченки.

- А, где?

- В технической конторе братьев Шумахер и Зайд, земледельческие орудия и машины, представители Альфреда Барраса, Анонимной компании Унюн и Джеффри Уатсона, в Шеффильде.

- А как здоровье мамы? - спросила жена Остроголовченки, величественная старуха.

 - Ничего, благодарю вас, слава Богу. Она извиняется, что не могла придти - лежит, больная.

- Так, так, - с элегантной рассеянностью кивнул головой Остроголовченко. - Дай Бог, дай Бог. Ну, господа - попрошу к столу. Закусите, чем Бог послал.

Гости шумной, запинающейся толпой двинулись к столу.

- Пожалуйста, водочки, винца. Егор Ильич, Марья Платоновна! Сергей Васильич, Василий Сергеевич! А ты Володя - пьешь?

Снова покраснев от этого знака внимания, Володя Бердяга пролепетал, пряча в карманы громадные красные руки:

- Кх! Иногда. Немножко. Я уже, в сущности, пил.

- Ничего, выпей. Ну, прямо-таки - прямо мужчина. Служишь?

- Да… В технической конторе Братьев Шумахер и Зайд, земледельческие орудия и машины, представители Альфреда Бар…

- Берите ветчины, - любезно сказал хозяин длинному морщинистому старику. - Кажется запечена неплохо.

- Нет, вы мне бы лучше не наливали, - нерешительно, конфузясь, говорил Володя. - Зачем вы беспокоитесь?

- Ничего. Ну, как мама. Здорова?

- Благодарю вас. Она очень извиняется, что не могла…

- Да вы прямо ложкой берите икру! Ну много ли ее ножом захватишь?

- Позвольте, я передам, - сказал Володя Егору Ильичу.

- Спасибо. Так вы Астафия Иваныча покойного сынок? Приятно, приятно. Служите?

- Да… в технической конторе Братьев Шумахер и Зайд, земледель…

- А почему мама не пришла? - спросила хозяйка, поправляя на столе горшок с гиацинтом.

- Она извинялась очень, что не может. Она…

- Совсем мужчина! - заметил вскользь Остроголовченко. - Что десять-то лет делают! Ну, Что ж, пора определяться куда-нибудь и на службу!

Полы сверкали, половики сверкали, пахло гиацинтами и жаренным барашком, гости были приветливы, от хозяина пахло одеколоном, в верхнем этаже чьи-то несмелые девичьи руки играли сладкий вальс, и Бердяге казалось, что он плавает в эфире, покачиваясь на нежных волнах самых прекрасных переживаний.

II

Когда мать умерла, Бердяга продал ее кровать, салоп, купил на вырученные деньги семиструнную гитару, подстаканник и переехал на житье к старухе Луковенковой, имевшей квартирку на одной из самых тихих отдаленных улиц городка.

Жил писец Бердяга так: вернувшись со службы, обедал, часа два после обеда лежал на кровати, а потом, напившись чаю из стакана с металлическим подстаканником, до самого вечера сидел на деревянном крылечке с гитарой в руках.

Проходила барышня в шляпке, или баба с ведром воды - Бердяга провожал их взором и играл тихонько на гитаре, напевая песенку о монахе, жившем у дуба.

Это была его любимая песенка; в особенности нравилась ему странная, немного нескладная строка:



И гром дуб тот разразил…

- И-и громдубтотразразил! - меланхолически напевал Бердяга, вперив взор, если никого не было на улице - в небо.

Налюбовавшись на прохожих, на небо и наигравшись вдоволь на гитаре, Бердяга вставал, расправлял онемевшие члены и шел ужинать.

Засыпая, любил вспомнить о чем-нибудь приятном; конечно, большею частью, воспоминания его, как привязанные веревкой за ногу, вертелись около гостиной со сверкающими желтыми полами, узорными гардинами, столом, заставленным разными прекрасными вещами, около блестящего хозяина Остроголовченко, светской его жены и толпы добрых изящных гостей.

С особенным удовольствием вспоминал Бердяга те небрежные вопросы, которые задавались ему хозяевами и гостями и сейчас же забывались. В этой небрежности он видел подлинный шик и уменье вести беседу.

Бердягу трогало то, что вот, мол, людям, может быть, и совершенно неинтересно, служу я, или нет; но раз они спрашивают - значит, тут есть какое-то особое воспитание, уменье быть в обществе приятным и доставить ближнему удовольствие.

- Пригласить бы их всех к себе, - подумал однажды Бердяга. - Жаль, что у меня комнатка маленькая. Ну, да ничего. Десять человек-то уместятся. Устроить такой же стол, только поменьше, поставить ветчину, бутылку вина и крашенные яйца. Придут, опять начнутся разговоры. Я надену сюртук, надушусь одеколоном и как будто вскользь приглашу всех к закусочке. "Закусить, чем Бог послал". Когда я скажу, что получил семь рублей прибавки у Шумахеров и Зайд - все, наверно, будут удивлены. После первой рюмки скажу: "по одной не закусывают" и спрошу у крестного, как поживает его супруга. Жаль, что краска на полах повыщербилась и покоробилась. Хорошо-бы, если-бы полы блестели. Потом гитару покажу. Будут просить играть… Сыграю что-нибудь.

И Бердягу вдруг неожиданно и со страшной силой потянуло к красивой праздничной жизни - хоть на один день, именно тот день, когда люди делаются лучше, добрее, воздух нежнее и солнце ярче. Бердяга, погруженный в свои мысли, встал с кровати, зажег свечку и стал записывать:



Бутылка вина. - 70 к.

Бутылка водки. - 40 к.

Пива 3 бутылки - 42 к.

Ветчина. - 1 р.

Сардины - 35 к.

Колбаса, хлеб и проч. - 1 р.

Кулич и 2 гиацинта в горшках - 2 к

Выходило шесть рублей.

Старые ботинки можно смазать чернилами, но галстук придется купить новый. Темнозеленый.

В ту же ночь - это была ночь под Страстную субботу - Бердяга написал десять писем - полупоздравительных, полупригласительных.

Выражая удовольствие по поводу наступления такого праздника, Бердяга имел почтительнейшую честь принести поздравления и был бы рад, если-бы адресат вспомнил его, скромного человека, и осчастливил посещением, не брезгуя "закусить чем Бог послал".

III

Пасхальное солнце добросердечно грело пасхальную землю и даже заглянуло в окошечко Бердягиной комнаты. Но, памятуя о разности человеческих положений и о пропасти, отделявшей Бердягу от Остроголовченко, оно не заиграло на бутылках с вином и пивом, не блеснуло рубинами и изумрудами на красных и зеленых яйцах, а ограничилось тем, что небрежно мазнуло золотой кистью по гитаре на стене, поморщилось, наткнувшись на облупленный, покоробившийся пол, и уползло - с визитом к купцу миллионеру Смушкину, квартиранту первого этажа.

Бердяга - этот горемычный выскочка - сиял в ожидании гостей. Показная роскошь губила людей и побогаче его, а все эти зеленые галстуки, да одеколон, да пара гиацинтов по бокам кулича - все это за версту попахивало громадной трещиной в Бердягином бюджете

С улыбкой на лице и полузакрытыми глазами, Бердяга в сотый раз оглядывал закуски, крашенные яйца, свежевымытый пол, крахмальную занавеску на окне, и думал:

- Какая громадная суматоха подымется около стола… "Рюмочку водки!" - "Ах, что вы: не пью!" - "Ну, одну - ради праздника!" - "Разве что, ради праздника. За ваше здоровье". - "Служить изволите?" - "Да, в конторе. Техническая контора Шумахер и Зайд, земледельческие ору… Отчего же вы ветчины не берете? Пожалуйста, господа, не стесняйтесь".

Подходя к зеркалу, Бердяга делал лицо старого хлебосола, умеющего принять и угостить, душа-на-распашку, потом подходил к окну, к дверям и прислушивался.

Прошел назначенный в письме час… Прошел другой и третий.

Ни одна душа не явилась к Бердяге.

Но разоренный, голодный Бердяга еще крепился… Он ожидал гостей и, поэтому, боялся нарушить гармонию разложенной звездочками колбасы, плотно-слежавшихся сардинок и ветчины, замечательно искусно украшенной пучочками салата…

И-и гром дуб тот раз-разил…

Бердяга лег на кровать и долго, с оскорбленным лицом, наблюдал за тем, как постепенно умирало навозившееся за долгий день солнце…

В двери постучались.

- Кто там? Прошу! - вскричал Бердяга, вскакивая.

- Это я, Владимир Астафьич. Имею честь поздравить с наступившим и, как говорится, на долголетие и успехи в занятиях житейской сущности человеческого произрастания.

Перед Бердягой стоял высокий, краснощекий детина, в сером пальто и в фуражке с золотым галуном - швейцар технической конторы Шумахер и Зайд земледельческие орудия.

Бердяга разочарованно осмотрел его и на мгновение опустил голову.

Было у него два исхода - аристократически и демократический.

Аристократический заключался в том, чтобы сказать небрежно: "ага! Спасибо, братец, спасибо", дать сиротливо лежавший в жилетном кармане двугривенный, потрепать поздравителя снисходительно по плечу и отпустить с миром. Можно было сюда же внести еще кое-что от хлебосольного барина, души-на-распашку: дать поздравителю стакан водки и кусок кулича с ветчиной.

Другой исход был демократически махнуть рукой на все эти условности, на все эти "пропасти отделяющия"… на все эти фигли-мигли, - а просто обнять краснощекого детину в швейцарской фуражке, похристосоваться с ним, и, усадив за стол, натешить желудок яствами, а душу - интересной беседой о разных вещах, приковывающих внимание таких вдумчивых людей, как эти два одиноких холостяка.

Выбор Бердяги пал на аристократические поступки.

- Ага, - сказал он, вынимая двугривенный и всовывая его в руку швейцара. - Спасибо, спасибо. Вот вам, братец. Хе-хе! Дело праздничное.

За аристократом потянулся и старый хлебосол.

- Стаканчик водки не выпьете ли? Кулича нашего попробуйте. Ветчинки…

Но, вероятно, всякий барин-хлебосол - в душе отчаянный демократ, потому что Бердяга, налив гостю рюмку водки, неожиданно сказал:

- Стойте! И я с вами тоже выпью.

Но педантичный аристократ не хотел сдаваться так легко: налить-то себе он налил, но чокаться с человеком, стоявшим на самой низкой ступени человеческого общества, почел неудобным.

Однако, человек на низкой ступени, не замечая борьбы в душе аристократически настроенного хозяина, взял в руку свою рюмку и простодушно потянулся к ней:

 - Ну-с, Владимир Астафьич… Дай вам Боже, с праздничком! Удовлетворения вам всех естественных потребностей!

Было так: швейцар технической конторы стоял у стола по одну сторону, а конторщик Бердяга но другую; когда они чокнулись и выпили, Бердяга обратил внимание на то, что, стоя, им неудобно разрезывать ветчину и намазывать ее горчицей.

- Может, присядете? Э, да чего там, какие церемонии! Садитесь, Яков. Еще одну рюмочку, а?

- Ах, да я, в сущности, не пью. Разве только ради праздника?.. Ну, с наступающим!

- Ваше здоровье! Служите?

Яков недоумевающе посмотрел на Бердягу.

- Да как же! У нас в технической конторе.

- Знаю, знаю, - покровительственно сказал Бердяга. - В технической конторе братьев Шумахер и Зайд, земледельческие орудия и машины, представители Альфреда Барраса…

- Да… - привычной скороговоркой подтвердил Яков. - Анонимной компании Унион и Джеффри Уатсона…

- В Шеффильде! И давно служите?

- Да вот уж второй год. Сейчас же после вас определился.

- Кушайте, пожалуйста, Яков… как по отчеству?

- Семеныч.

- Вот, я вам, Яков Семеныч, выберу красненькое с синей полоской. Матушка здорова?

- Ничего. Нынче только с утра что-то…

- Может быть, винца еще можно?

- Много будет, Владимир Астафьич.

- Ну, уж и много. А вот сардинки. Давно служите?

- Второй год. Прямо-таки скоро после вас определился, когда Альфред Густав…

- Ага! Это хорошо. А вот эта колбаса с чесноком, а эта без. Прошу, господа! Прошу закусить, чем Бог послал. Матушка ваша как поживает?

- Так, вообще, ничего. Да сегодня старуха что-то, от обедни вертаясь…

- Ну, слава Богу. Это приятно! Надеюсь, пивца-то, вы выпьете? Ну, что ничего вам служится в конторе братьев Шумахер и Зайд…

- Представители Альфреда Барраса, - машинально продолжил швейцар. - Да пожаловаться нельзя. Иногда только перед праздником, когда…

- Ну, слава Богу, дай Бог! Мамаша дома сидит, или в гостях?

- Дома. Она, Владимир Астафьич…

- Так, так… а вот это моя гитара… Потом я вам сыграю.

Ушел швейцар технической конторы Братьев Шумахер и Зайд от конторщика той же фирмы, довольно поздно - в 11 часов.

Бердяга долго жал руку этому непрезентабельному гостю и просил "не забывать".

А когда гость ушел, Бердяга, вернувшись в комнату и прибирая на столе, должен был оценить деликатность этого краснощекого, дубоватого на вид парня: на скатерти среди крошек хлеба и кулича лежал Бердягин двугривенный, - отвергнутая дань аристократизма во имя чумазой демократии…

Функельман и сын

Рассказ матери

Я еще с прошлого года стала замечать, что мой мальчик ходит бледный, задумчивый. А когда еврейский мальчик начинает задумываться - это уже плохо. Что вы думаете, мне обыск нужен, что ли или что?

- Мотя, - говорю я ему, - Мотя, мальчик мой! Чего тебе так каламитно?

Так он поднимет на меня свои глазки и скажет:

- Что значить - каламитно! Ничего мне не каламитно.

- Мотя! Чего ты крутишь? Ведь я же вижу…

- Ой, - говорит, - отстань ты от меня, мама! У меня скоро экзамен на аттестат зрелости, а потом у меня есть запросы.

Обрадовал! Когда у еврейского мальчика появляются запросы, так господин околоточный целую ночь не спит.

- Мотя! Зачем тебе запросы? Что ты их на ноги наденешь, когда башмаков нет, или на хлеб намажешь, вместо масла? Запросы, запросы. Отцу твоему сорок шестой год - он даже этих запросов и не нюхал. И плохо, ты думаешь, вышло? Пойди, поищи другой такой галантерейный магазин, как у Якова Функельмана! Нужны ему твои запросы! Он даже картоночки маленькие по всему магазину развесил! "Цены без запроса".

- Мама, не мешай мне! Я читаю.

Он читает! Когда он читает, так уже мать родную слушать не может. Я через тебя может сорок две болячки в жизни имела, а ты нос в книжку всунул и думаешь, что умный, как раввин. Гениальный ребенок.

Вижу - мой Мотя все крутит и крутит.

- Что ты крутишь?

- Ничего я не кручу. Не мешай читать. Что это он там такое читает? Ой! Разве сердце матери это камень, или что? Я же так и знала! "Записки Крапоткина"! Тебе очень нужно знать записки Крапоткина, да? Ты будешь больной, если ты их не прочтешь? Брось сейчас же!

- Мама, оставь, не трогай. Я же тебя не трогаю.

Еще бы он родную мать тронул, шейгец паршивый!

И так мне в сердце ударило, будто с камнем. Куда вы думаете я сейчас же побежала? Конечно, до отца.

- Яков! Что ты тут перекладываешь сорочки? Убежат они что ли от тебя, или что? Он должен обязательно сорочки перекладывать…

- А что?

- Ты бы лучше на Мотю посмотрел.

- А что?

- Ему надо читать "Записки Крапоткина", да?

- А что?

- Яков! Ты мне не крути. Что ты мне крутишь! Скандала захотел, обыска у тебя не было, да?

- А что?

Это не человек, а дурак какой-то. Еще он мне должен голову крутить!

- Тебе что нужно, чтобы твой сын в тюрьме сидел? Тебе для него другого места нет? Надевайся, пойдем домой!

Вы думаете, что он делал, этот Мотя, когда мы пришли? Он читал себе "Записки Крапоткина".

- Мотька, - кричит Яков. - Брось книгу.

- А вы, - говорит, - ее подымете?

- Брось, или я тебя сию минуту по морде ударю.

И как вы думаете, что ответил этот Мотя?

- Попробуй! А я отравлюсь.

Это запросы называется!

- А, чтоб ты пропал! Тебе для матери книжку жалко. Тебя кто рожал - мать или Крапоткин?

- А что вы, - говорит Мотя, - думаете? Может я, благодаря ему, второй раз на свет родился.

Ой, мое горе! Я заплакала, Яша заплакал и Мотя тоже заплакал. Прямо маскарад!

Вышли мы с Яшей в спальню, смотрим друг на друга.

- Хороший мальчик, а? Ему еще в носе нужно ковырять, а он уже Крапоткина читает.

- Ну, что же?

- Яша! Ты знаешь, что? Нашего мальчика нужно спасти. Это же невозможно.

Так Яша мне говорит:

- Что я его спасу? Как я его спасу? По морде ему дам? Так он отравится.

- Тебе сейчас - морда. Интеллигентный человек, а рассуждает как разбойник. Для своего ребенка головой пошевелить трудно. Думай!

Яков сел, стал думать. Я села, стала думать. Ум хорошо, а два еще лучше. Думаем, думаем, хоть святых вон выноси.

- Яша!

- А что?

- Знаешь, что? Нашего ребенка нужно отвлечь.

- Ой, какая ты умная - отвлечь! Чем я его отвлеку? По морде ему дам?

- Ты же другого не можешь! Для тебя Мотькина морда это идеал!.. Он ребенок живой - его чем-нибудь другим заинтересовать нужно… Нехай он влюбится, или что?

- Какая ты, подумаешь, гениальная женщина! А в кого?

- Ну, пусть он побывает в свете! Поведи его в кинематограф или еще куда! Что, ты не можешь повести его в ресторан?!

- Нашла учителя! Что, я бывал когда-нибудь в ресторане? Даже не знаю, как там отворять дверей.

- Что ты крутишь! Что ты мине крутишь? Тебе это чужой ребенок? Это Крапоткинское дите, а не твое? Такой большой дурак, и не может мальчика развлекать.

Так пошел он к Моте, стал крутить:

- Ну, Мотечка, не сердись на нас. Пойди с отцом немного пройдись. Я ведь же тебя люблю - ты такой бледненький.

Ну, Мотька туда-сюда - стал крутить: то дайте ему главу дочитать, то у него ноги болят.

- Хороший ребенок! Книжку читать - ноги не болят, а с отцом пройтись - откуда ноги взялись. Надевай, картузик, Мотенька, ну же!

Похныкал мой Мотечка, покапризничал - пошел с папой.

Они только за двери - я сейчас же к нему в ящик… Боже ты мой! И как это у нас до сих пор обыска не было - не понимаю! За что только, извините, полиция деньги получает?.. И Крапоткины у него, и Бебели, и Мебели, и Малинины, и Буренины - прямо пороховой склад. Эрфуртских программ - так целых три штуки! Как у ребенка голова не лопнула от всего этого?!

Ой, как оно у меня в печке горело, если бы вы знали! Быка можно было зажарить.

В одиннадцать часов вечера вернулись Яша с Мотей, а на другое утро такой визг по дому пошел, как будто его резали.

- Где мои книги?! Кто имел право брать чужую собственность! Это насилие! Я протестуюсь!!

Функельманы, это верно, любят молчать, но когда они уже начинают кричать - так скандал выходит на всю улицу.

- Что ты кричишь, как дурак, - говорит Яков. - От этого книжка не появится обратно. Пойдем лучше контру сыграем.

- Не желаю я вашу контру, отдайте мне моего Энгельса и Каутского!

- Мотя, ты совсем сумасшедший! Я же тебе дам фору - будем играть на три рубля. Если выиграешь, покупай себе хоть десять новых книг!

- Потому только, - говорит Мотя, - и пойду с тобой, чтобы свои книги вернуть.

Ушли они. Пришли вечером в половине двенадцатого.

- Ну, что, Мотя - спрашиваю. - Как твои дела?

- Хорошие дела, когда папаша играет, как маркер. Разве можно при такой форе кончать в последнем шаре? Конечно же, он выиграет. Я не успею подойти к биллиарду, как у него партия сделана.

Ну, утром встали они, Мотя и говорит:

- Папаша, хочешь контру?

- А почему нет?

Ушли. Слава Богу! Бог всегда слушает еврейские молитвы. Уже Мотя о книжках и не вспоминает. Раньше у него только и слышишь:

- Классовые перегородки, добавочная стоимость, кооперативные начала…

а теперь такие хорошие русские слова:

- Красный по борту в лузу, фора, очко, алагер. Прямо сердце радовалось.

Ну, пришли они в двенадцать часов ночи - оба веселые, легли спать.

 Пиджаки в мелу, взяла я почистить - что-то торчит из кармана. Э, программа кинематографа: Хе-хе! После эрфуртской программы, это, знаете, недурно. Бог-таки поворачивает ухо к еврейским молитвам!

Ну, так у них так и пошло: сегодня биллиард, завтра биллиард, и после завтра тоже биллиард.

- Ну, - говорю я как-то, - слава Богу, Яша… Отвлек ты мальчика. Уже пусть он немного позанимается. И ты свой магазин забросил.

- Рано, - говорит Яша. - Еще он еще вчера хотел открытку с видом на Маркса купить… Ну, рано, так рано.

Уже они кинематограф забросили, - уже программки цирка у них в кармане. Еще проходить неделя - кажется, довольно мальчик отвлекся.

- Мотя, что же; с экзаменом? Яша, что же с магазином?

- Еще не совсем хорошо, - говорит Яша, - подождем недельку. Ты думаешь запросы так легко из человека выходят?!

Недельку, так недельку. Уже у них по карманам не цирковая программа, а от кафешантана - ужасно бойкий этот Яша оказался…

- Ну, довольно, Яша, хватит! Гораздо бы лучше, чтобы Мотя за свои книги засел.

- Сегодня, - говорит Яша, - нельзя еще, мы одному человечку в одном месте быть обещали.

Сегодня одному человечку, завтра одному человечку… Вижу я, Яков мой крутить начинает. А один раз оба этих дурака в десять часов утра явились.

- Где вы были, шарлатаны?

- У товарища ночевали. Уже было поздно, и дождик шел, так мы остались.

Странный этот дождик, который на их улице шел, а на нашей улице не шел.

- Я, - говорит Яша, - спать лягу, у меня голова болит. И у Моти тоже голова болит; пусть и он ложится.

Так вы знаете что? Взяла я их костюмы, и там лежало в карманах такое, что ужас: у Мотьки черепаховая шпилька, а у Яши черный ажурный чулок.

Это тоже дождик?!

То эрфуртская программа, потом кинематографическая, потом от цирка, потом от шантана, а теперь такая программа, что плюнуть хочется.

- Яша! Это что значит?

- Что? Чулок! Что ты, чулков не видала?

- Где же ты его взял?

- У коммивояжера для образца.

- А зачем же он надеванный? А зачем ты пьяный? А зачем у Мотьки женская шпилька?

- Это тоже для образца.

- Что ты крутишь? Что ты мине крутишь? А отчего Мотька спать хочет? А отчего в твоей чековой книжке одни корешки? Ты с корешков жить будешь? Чтоб вас громом убило, паршивцев!

И теперь вот так оно и пошло: Мотька днем за биллиардом, а ночью его по шантанам черти таскают; Яшка днем за биллиардом, а ночью с Мотькой по шантанам бегает. Такая дружба, - будто черт с веревкой их связал. Отец хоть изредка в магазин за деньгами приедет, а Мотька совсем исчез! Приедет, переменит воротничок, и опять назад.

Наш еврейский Бог услышал еврейскую молитву, но только слишком; он сделал больше, чем надо. Так Мотька отвлекся, что я день и ночь плачу.

Уже Мотька отца на биллиарде обыгрывает и фору ему дает, а этот старый осел на него не надыхается.

И так они оба отвлекаются, что плакать хочется. Уже и экзаменов нет, и магазина нет. Все они из дому тащут, а в дом ничего. Разве что иногда принесут в кармане кусок раздавленного ананаса, или половинку шелкового корсета. И уж они крутят, уж они крутят…

Вы извините меня, что я отнимаю время разговорами, но я у вас хотела одну вещь спросить… Тут никого нет поблизости? Слушайте! Нет ли у вас свободной эрфуртской программы или Крапоткина? Что вы знаете, утопающий за соломинку хватается, так я бы, может быть, попробовала бы… Вы знаете что? Положу Моте под подушку, может, он найдет и отвлечется немного… а тому старому ослу - сплошное ему горе - даже отвлекаться нечем! Он уже будет крутить и крутить и крутить до самой смерти…

* * *
Ты читал(а) рассказы Аркадия Аверченко из сборника Чёрным по белому.
В основном Аверченко писал произведения в жанре сатиры и юмора.
 Много лет прошло, а мы продолжаем улыбаться и удивляться, когда читаем смешные и остроумные рассказы Аверченко. Его творчество давно стало классикой русской литературы.
Аркадий Тимофеевич Аверченко - писатель, редактор журнала Сатирикон; в творчестве ему было подвластно все: от иронии до сатиры и сарказма, от юмористических историй до политических памфлетов.
На наших страницах собраны, все рассказы и произведения Аркадия Аверченко (содержание слева), тексты которых ты всегда можешь читать онлайн.

Спасибо за чтение!

.................................
© Copyright: Аверченко Аркадий

 


 

   

 
  Читать рассказы и произведения Аркадия Аверченко онлайн - классика юмора сатиры: arkadiy t averchenko.