на главную
 содержание:
 
Для выздоравливающих
Три визита
Зеркальная душа
Сильные и слабые
Ложное самолюбие
Слепцы
Волчья шуба
Экономия
Мотыльки на свечке
По велению сердца
Опора порядка
Волга
Роскошная жизнь
Святые души
Скептик
Участок
Ничтожная личность
Фабрикант
Алло
Равновесие
Призраки любви
Юмор для дураков
Мопассан

Мексиканец
Женщина в ресторане
Сила красноречия
Экзаменационная
Встреча
Дебютанты
О шпаргалке
Смерть охотника
Смерч
Чёрные дни
Один город
Весёлый старик
Мать
Что им нужно
С корнем
Витязи
Быт
Под лучом смысла
 
История болезни
Русская история
Робинзоны
Бедствие
Невозможное
Путаница
Американцы
Проклятье
Воспоминания о Чехове
Неизлечимые
Без почвы
Мозаика
Четверо
Лекарство
Ложь
Поэт
Лентяй
Специалист
Двойник
Два мира
Еврейский анекдот
Нервы
Большое сердце
Апостол
Душевная драма
Рыцарь индустрии
Страшный человек
Загадка природы
Тайна
Дружба
Граф Калиостро
Незаметный подвиг
Сухая масленица
Магнит
Жена
Два преступления
В зеленой комнате
Анекдоты из жизни
Вино
Аргонавты
Аверченко биография
   
Дебютант
Сплетня
Измена
Друг
Новоселье
Первый дебют
Пьяный
Настоящие парни
Солидное предприятие
В ресторане
Виньетки
Дуэль
Наследственность
Двуличный мальчишка
Чад
Язык
Горничная
Я и мой дядя
Дураки
Мокрица
Граждане
Революционер
Животное
Призвание
Новая история
Сатириконцы
       
классика юмор сатира:

 
хармс  рассказы 10
хармс  рассказы 20
хармс  рассказы 30
хармс  рассказы 40
хармс  рассказы 50
хармс  рассказы 60
хармс  рассказы 70
хармс  рассказы 80
хармс  рассказы 90
хармс  рассказы100
хармс  анекдоты
вся проза хармса:
 1      3    4

 
рассказы Зощенко:
 20   40   60   80  100
 
120  140  160  180  200
 
220  240  260  280  300
 
320  340  360  380  400

     
АВЕРЧЕНКО  рассказы
ТЭФФИ      рассказы
ДОРОШЕВИЧ  рассказы
С ЧЁРНЫЙ   рассказы
Д ХАРМС    сборник1
Д ХАРМС    сборник2
ЗОЩЕНКО    сборник
 
Сатирикон история 1
Сатирикон история 2
 
О ГЕНРИ  рассказы 1
О ГЕНРИ  рассказы 2
О ГЕНРИ  рассказы 3
О ГЕНРИ  рассказы 4
О ГЕНРИ  рассказы 5
   
А ЧЕХОВ  рассказы 1
А ЧЕХОВ  рассказы 2
А ЧЕХОВ  рассказы 3
А ЧЕХОВ  рассказы 4
     
сборник рассказов 1
сборник рассказов 2
сборник рассказов 3
сборник рассказов 4
сборник рассказов 5
сборник рассказов 6
 
М Зощенко  детям
Д Хармс    детям
С Чёрный   детям
рассказы детям 1
рассказы детям 2
      

Аверченко Аркадий рассказы: Участок. Одно из моих чудес. Стихийная натура 

 
 тексты рассказов Аверченко из сборника "Чёрным по белому" (1913)
 
Участок

Того согрей,
Тем свету дай.
И всех притом -
Благословляй

Имеете вы, хоть слабое, представление о функциях расторопной русской полиции?

Попробуйте хоть полчаса посидеть в душной, пропитанной промозглым запахом канцелярии участка. Это так интересно…

…Околоточный надзиратель отрывается от полуисписанной им бумажки, поднимает голову и методически спрашивает:

- Тебе чего?

- Самовар украли, батюшка.

- А твои глаза где-же были?

Околоточный прекрасно сознает, что этот вопрос - ни более, ни менее, как бесплодная ненужная попытка хоть на одну минуту оттянуть исполнение лежащих на нем обязанностей - опрос потерпевшей, составление протокола и розыски похитителя.

- Ты чего-ж смотрела?

- То-то, что не смотрела. У лавочку побежала, а он, пес, значить, - шасть! Кипяток вылил, угли вытряс - только его и видели.

- "Он", "его"… Почем ты знаешь, что "он"? Может, и "она"!

Кухарка запахивается в платок, утирает указательным пальцем нос и, подумав, соглашается:

- А, может, и она. Ани рази разбирают.

- Подозрение на кого-нибудь имеешь?

- Имею.

- Ну?

- Не иначе, жулик какой-нибудь украл.

- Ты скажешь тоже… Посиди тут, я сейчас все устрою. Вам чего, господин?

- Сырость у меня.

- Где сырость?

- В квартире.

- Ну так Что ж?

- Не могу же я, согласитесь сами, в сырой квартире жить?!

Околоточному даже не приходить в голову заявить, что это его не касается, или, в крайнем случае, удивиться, что к нему обращаются с такими пустяками.

Единственная роскошь, которую он себе позволяет, это - хоть на минутку оттянуть исполнение своих обязанностей.

- А вы зачем же сырую квартиру снимали?

- Я снимал не сырую. Я снимал сухую.

- Сухая, а сами говорите - сырая.

- Она потом оказалась сырой, когда уже переехали. Такие пятна по обоям пошли, что хуже географической карты.

Рассматривая недописанную бумажку, околоточный что-то мычит и машинально спрашивает:

- Подозрение на кого-нибудь имеете?

- То-есть, как это? Я вас не понимаю.

- Гм!.. Я хочу сказать, убытки заявляете?

- Да как-же их заявить - если от сырости ревматизм бывает. Иной ревматизм пустяковый, может быть, десять целковых стоить, а иной, как защемит - его и в тысячу рублей не уберешь.

Тоскливое молчание.

- А вы чего ж смотрели, когда нанимали?

- Говорю ж вам, - тогда сырости не было.

- Хорошо… Адрес? Зайду. Наведу справки и… Вам чего?..

- Господин околоточный! Вы не можете себе представить - я за последнее время все нервы себе истрепала. Буквально все нервы.

Вероятно, эта выше средних лет дама истрепала нервы не более, чем околоточный, потому что он хватается за недописанную бумажку, потом за голову и осведомляется:

- Подозрение на кого-нибудь имеете?

- Буквально все нервы. Как только наступает ночь - прямо хоть беги из квартиры…

- А что такое?

- Привидения. Все в один голос так говорят, что привидения. Кто-то стучит, ходит, роняет вещи, разговаривает, а ровно в полночь раздается вдруг в стене такой вой и плач, что мы все с ума сходим.

- Как же вы так допустили до этого?

- Да мы-то что же… Мы тут не при чем.

- Подозрение на кого-нибудь имеете?

- Никакого подозрения. Я убеждена, что это что нибудь загадочное. Ходит, роняет вещи и разговаривает…

- Сколько же их душ?

- Кого?

- Вот этих… призраков?! Привидений?

- А почем я знаю. Вероятно, одно.

- Но вы говорите - он разговаривает. Не может же он сам с собой разговаривать?

- А я не знаю. Вам лучше знать - может он, или не может.

Околоточный обладает чрезвычайно скудным запасом сведений из жизни обитателей потустороннего мира; но, как представитель власти, не хочет ударить лицом в грязь, и, поэтому, говорить чрезвычайно уверенно:

- Не может. Не иначе, как с соучастником. Ну, хорошо. Успокойтесь, сударыня. Мы разберем это дело и виновные понесут заслуженное наказание. Ваш адрес? Имею честь кла… Ты чего тут топчешься?

- Мать старуха померла.

- Подозрение на ко… Гм!.. Ну, и царство ей небесное. От чего померла?

- Бог знает. Ей уж годов сто будет. Три года, как не вставала. Теперь померла.

- А ты чего же смотрел? - тоскливо в сотый раз мямлит околоточный. - Ну, ладно. Подожди, сейчас. Вам что угодно? Потрудитесь снять котелок. Осторожнее, вы рукой в чернильницу попали. Что вам угодно?

- Скучно мне, господин околоточный.

- А вы бы меньше пили, так и не было бы скучно.

- Чудак человек, а от чего же я пью? От скуки ж!

- Вы Что ж… заявление какое пришли сделать? Прошу на меня не дышать!

- Пришел. Заявление. Заявлю вам, как представителю власти, что мне скучно! Почему нет никаких увеселений?

- Идите домой спать. Вот вам и увеселение.

- Вы думаете? Не желаю. Я хочу жить полной жизнью. Конечно, вы можете меня прогнать, но - куда же мне пойти? Если я пришел сюда, значит, больше некуда. Ах, г. околоточный! Русский человек носит в себе особую тоску.

- Будьте добры не мешать мне.

- Куда же я пойду? Чрезвычайно хочется каких нибудь увеселений.

- Ну… пойдите в кинематограф. Часа через два откроется.

- Мерси! Вот видите - дельный совет. Я знал, куда иду! Начальство - оно распорядится! Разрешите посидеть тут на диванчике, подождать открытия.

- Сидите. Только не шумите. Вам что, господин?

- Жена от меня ушла. Нельзя ли…

- А вы чего же смотрели?

- Ах, да разве за ними усмотришь? Спрашивается, чего ей недоставало?

- Да… Женщины народ загадочный. Все ищут такого, чего и на свете нет. Престранная публика. Подозрение на кого-нибудь имеете?

- Тут даже и подозрения никакого нет; сбежала с штабс-капитаном Перцовым.

- А вы чего же смотрели?

- А вот вы спросите. Приятелем моим считался, на биллиарде вместе играли и - на тебе!.. Подсидел.

- Да-а… В семейной жизни всегда нужно быть на чеку, - говорит устало околоточный, закуривая папиросу. - Можно вам предложить? Семейная жизнь это, как говорится, осаждаемая крепость. Женщины любят все романтичное, а мужья ходят по утрам простоволосые, в расхристанной рубашке и туфлях на босу ногу. А женщина лакированный ботфорт любит. Нравственная глубина не так ее интересует, как приятный блеск внеш… Тебе чего?

- Ну, вы еще заняты, так я себе немножечко, ваше благородие, подожду. Таки каждый человек должен ожидать, когда их высокоблагородие заняты. Вы уж, пожалуйста, не кричите…

- Да ты по какому делу?

- Маленькое себе дело. К моей жене заехала из Варшавы на минуточку свояченица, ну, так она имеет варшавское правожительство. Я говорю господину паспортисту…

- Хорошо. Зайдешь к трем часам, когда посвободнее будет. Вам чего, барышня? Не плачьте.

- Можно так делать? Говорил: "люблю, люблю", а теперь вытянул все, обобрал и ушел… Оставил, в чем мать родила.

- Кто такой?

- Приказчик от "Обонгу". Прямо-таки оставил, в чем мать родила.

- А вы чего же смотрели?

- Так если он говорил, что любит. Божился, крестился, землю ел. А теперь что я?.. В чем мать родила!

Это не более, как поэтическая метафора, потому что огромная шляпа на голове девицы никогда не позволила бы ей появиться в таком виде на этот горестный свет.

- Хорошо, - говорит околоточный. - Вы где в него влюбились? В нашем участке? Будьте покойны, - мы примем меры!

Пишущий эти строки долго сидит на потертом деревянном диванчике и любуется этим калейдоскопом кухарок, квартирантов, привидений, пьяных и обманутых мужей.

И вот, выждав свободную минуту, я встаю с диванчика и подхожу к обессиленному, отупевшему околоточному.

- Вам что угодно?

- Темы нет, г. околоточный.

- Какой темы?

- Для рассказа.

- А вы чего-же смотр… Да я-то тут причем, скажите пожалуйста!?

- Как, причем? Вы - полиция. Если привидения, пьяные и обманутые мужья вам "причем", то и тема вам "причем".

Околоточный трет голову.

- Вам тему?

 - Тему.

- Для рассказа?

- Для рассказа.

- Гм… Подозрения ни на к… Ах, ты, Господи! Ну, мало ли тем… Ну, опишите, например, участок, посетителей. Вот вам и тема.

- Ну, вот и спасибо. Опишу. Я, ведь, знал, что, если вы обязаны смотреть за всем, то обязаны смотреть и за темами. Прощайте!

Вот - написал.

Одно из моих чудес

Чудеса можно делать из-за чего-нибудь: из-за голода, честолюбия, или из-за любви к женщине.

Всякое чудо такая трудная вещь, что просто так себе, для развлечения этим заниматься не стоит.

Однако, я совершил однажды чудо, не будучи движим ни честолюбием, ни голодом, ни страстью к женщине.

Для конторщика, служащего в учреждении, где бухгалтер здоровый, не старый еще мужчина, да при том и крепко сидящий на месте - для такого конторщика честолюбие - крепко запертые ворота.

Для голодного человека, совершающего во имя требования организма настоящие чудеса - я был слишком хорошо обеспечен теми шестьюдесятью рублями, которые ежемесячно вытягивал по частям вперед у сонного нерасторопного кассира.

А что касается женщин… Мое искреннее мнение, что они любят нас и без чудес. Наоборот, на всякое чудо, подвиг - они смотрят совершенно иными глазами, чем мы. Попробуйте достать любимой женщине, по ее желанию, несколько звезд с неба - она еще на вас же и напустится за это: она не знала, скажет она, что звезды вблизи такие огромные, безобразные и занимают места так много, что из-за них в комнате негде повернуться: "Удружил тоже! Нечего сказать… Заставь Вас Богу молиться, вы и лоб разобьете!.."

Во имя чего-же, во имя какого великого стимула совершил я то чудо, о котором хочу рассказать?

Да во имя лени!

Иногда по ночам невыносимая жажда терзает меня, но я не утоляю ее, потому что для этого нужно сбросить одеяло и подойти к стоящему на подоконнике графину с водой. Самое ненасытное честолюбие можно было бы удовлетворить, начав работать, как следует - я не желаю этого. Я лишался любви самых красивых милых женщин только потому, что не отвечал на письма, или валялся по целым вечерам на диван, вместо того, чтобы плестись на свидание.

Вот что такое моя лень. Ненасытная, она поглощает все - голод, женщин, карьеру.

Директор правления, уполномоченный вести дела нашего общества - Мигасов - наводил на меня холодный, тупой, длительный ужас.

Дела, которые поручались мне, плелись сзади всех, как старые искалеченные лошади, и я оттягивал всякую пустяковую работу до самого последнего момента.

Нельзя сказать, чтобы я наслаждался покоем в первые, сравнительно безопасные, моменты украденного времени. Все время передо мной стоял грозным видением будущий директорский выговор, но я тянул час за часом, бродил тоскующим взглядом по потолку, читал столбцы старой газеты, в которую были обернуты корешки порученных мне громадных бухгалтерских книг, высчитывал, сколько букв в слове "двадцативосьмимиллиметровый" и, вообще, развлекался как мог, вместо самого простого - исполнения порученной мне работы.

И все время тупая тоска сжимала мое сердце, тоска ожидания, что вот-вот грянет условный звонок из директорского кабинета, звонок, от которого сердце мое медленно переворачивалось и ползло вниз в холодное море предстоящего ужаса - и я должен буду с бьющимся взглядом предстать пред спокойные стальные глаза грозного директора.

- Готово?

- Что, Арсений Михайлович?

- То, что я просил.

- Н… не совсем. Я половину только сделал.

- Да? Очень жаль. Ну, Что ж делать. Дайте ту половину, которую вы сделали.

- Первую?

- Да.

- Я первой еще не сделал. Занялся было, второй…

- Э, черт! Ну, давайте вторую половину.

- Вторая… половина… не совсем… готова…

- Наполовину готова?

- Д… да… Кажется.

- Дайте четверть! Дайте восьмушку, но что-нибудь дайте-же, черт возьми!..

- Я вам… завтра… приготовлю…

В эту минуту я сам себе был жалок и противен. Директор с омерзением смотрел на мое растерянное, подобострастное лицо и говорил:

- Когда мы, наконец, от вас избавимся?

- Я не мог найти отчета за прошлый месяц… Я искал…

- Потеряли да? Вы бы через газеты публиковали…

Чтобы заслужить его расположение, я делаю вид, что меня одолевает припадок смеха, вызванного его остротой, но он брезгливо машет рукой и говорит, постукивая согнутым пальцем о толстый карандаш:

- Идите! И если не сделаете через час, - можете уходить на все четыре стороны.

Я вылетаю из кабинета… Ффу!

Мои толстые, громадные бухгалтерские книги я вел так, что весною в них записывался только ноябрь, а осенью, на страницах с надписью "дебет" и "кредит" - расцветали подснежники и журчали весенние ручейки, извиваясь между красными толстыми линейками.

И при этом, мне иногда приходилось работать ночами, потому что я никогда не работал днем, причем надо мной все время висело изгнание, скандал и насмешки.

И все я приносил ей - могущественной Богине Лени, на ее жертвенник.

…Я стоял, почтительно изогнувшись перед директором:

- К сожалению, я не успел вас выгнать, как вы этого заслуживаете, - завтра я уезжаю в Петербург в главное правление и на моем месте будет второй директор правления Андрей Андреич Грызлов. Думаю, что вы не удержитесь при нем и трех дней. Вылетите, как авиатор.

Я отдал ему последнюю дань. Захихикал, осчастливленный милостивой директорской шуткой; постоял, ожидая, что он хоть на прощанье протянет мне руку; но встретившись с ним взглядом, торопливо поклонился и выбежал из кабинета.

- Влетело? - осведомился кассир.

- Ему от меня? - пожал я плечами. - Бог с ним, не особенно.

Эту ночь я не спал совсем. Думал. А утром пришел на службу и, раскрыв для вида какую-то книгу, погрузился в ожидание нового директора.

Мой план, который родился в бессонную ночь, был безопасен; в случае, если бы он провалился, я "вылетел"-бы немедленно, а если им совсем не воспользоваться, я вылетел бы дня через три. Что такое три дня в нашей длинной монотонной жизни?

Но я совершил чудо.

Едва этот новый таинственный директор позвонил у подъезда и, раздевшись, вошел в кабинет, я встал с места, захватил кое-какие бумажонки и, сделав товарищам предостерегающий жест, бодро пошел в самую пасть льва.

- Тссс! - сказал я. - Прислушайтесь к нашему разговору.

Передо мной стоял высокий человек, с черной окладистой бородой, орлиным носом и сдвинутыми черными бровями.

Я схватил его руку, крепко пожал ее и, не давая новому директору опомниться, заговорил со снисходительной улыбкой:

- Новый коллега? Очень приятно. Кажется, Андрей Андреич? Старина Мигасов много говорил мне о вас. Частенько толковали мы с ним… Садитесь!.. Ну, Что ж, послужим, послужим! Народ мы мирный, хороший, и я, уверен, вы нам понравитесь. Ну, расскажите же что-нибудь о себе? Холосты? Женаты?

- Холост! - сказал он, ошеломленный потоком слов.

- Как холост? Неужели? А дети есть?

Он засмеялся.

- Дети? Откуда-же дети?

- А-а, плутишка, - лукаво погрозил я ему пальцем. - Покраснел… Мы вас тут женим, хотите?

- Куда мне! Я старый холостяк, а вы… женаты?

- Гм? Как вам сказать… Курите?

- Курю.

- Ну, попробуем ваших. Знаете, странно: я с вами только сейчас познакомился, а как будто десять лет знаком. Да… бывают такие люди.

- А вы здесь в качестве кого служите? - спросил директор, протягивая мне портсигар.

Я махнул рукой,

- Так себе! Чепуха на постном масле. Мигасов все тащил меня к себе в Петербург, в главное правление, да, нет, не хочется. Кстати, он вам что-нибудь обо мне говорил?

- О вас? А кстати, как ваша фамилия? Я не расслышал.

Я назвал себя и затаил дыхание. Он сделал вежливую паузу,

- Нет, не говорил ничего.

- Странно. Мы были с ним большими приятелями. Он, вообще, ужасно рассеянный. Я всегда подтрунивал над ним. "Арсений Михайлович, говорю, - ты ботинок один забыл надеть!" Одно только мне не нравилось в нем…

Я откинулся на спинку кресла, затянулся папиросой и стал рассеянно разглядывать синеватую струйку дыма.

- А что такое? - заинтересовался директор.

- Уж очень он фамильярен с низшими служащими… Курьеров по плечу трепал, с артельщиками длиннейшие разговоры вел. Я, конечно, по убеждениям демократ, но то, что допустимо с нами, старшими служащими, звучит каким-то фальшивым народничеством по отношению к курьеру.

- Да, - призадумавшись, сказал он, - пожалуй, вы и правы.

- Да, конечно! Мы с вами, конечно, как люди одного уровня, одного положения в обществе… Кстати, который час?

Он вынул прелестные тонкие золотые часы с эмалью и взглянул на них.

- Половина первого. А вы разве… куда-нибудь спешите?

- Да, - озабоченно сказал я. - Нужно будет в два-три местечка заехать. Вам тоже, я думаю, сегодня уж начинать работать не стоить. Не правда ли? Вы когда завтракаете?

- В два.

- Экая жалость! Мы бы могли позавтракать вместе, да сегодня, простите, не могу. Когда-нибудь, в другой раз. Аddios, маэстро!

Я пожал ему руку, сказал несколько ободряющих слов по поводу того, чтобы он пока не смущался, что привыкнуть не так трудно и, послав ему в заключение рукой приветственный жест, выпорхнул из кабинета.

У дверей, как стадо баранов, толпились перепуганные служащие.

- Вы чего же не зайдете к Андрею Андреичу познакомиться? Андрей Андреич! Вы уж тут без меня познакомьтесь с этими ребятками, а я спешу, у меня еще два свиданьица!

 Недавно из Петербурга приехал по каким-то делам бывший директор Мигасов. Так как у него было несколько правленских дел к Андрюше Грызлову, он приехал в правление, вошел в кабинет и увидел следующее: я сидел на кончике письменного стола, постукивая о ножку каблуком, а Грызлов говорил мне:

- Милый мой! Но так же нельзя! Ты обещал мне майский отчет сдать в июле, а теперь уже начало сентября… Конечно, ты парень симпатичный, но…

- Ах, отчет, отчет! - сказал я, подмигивая. - Надоело! Ты мне скажи лучше, где мы сегодня завтракаем?

Стихийная натура

I

Я приезжаю в Москву очень редко, но всегда, когда приезжаю, - мне попадается на глаза москвич Тугоуздов.

Знакомы мы с ним недавно - всего лишь несколько месяцев, но, выпивши однажды больше, чем нужно, перешли на "ты".

Недавно, узнав, что я в Москве, он отыскал меня, влетел в номер гостиницы и с порога закричал:

- Брось, брось! К черту твой письменный стол! Нынче у меня хорошее настроение, и я хочу глотнуть порцию свежего воздуха! Эх, черт! Живешь-то ведь один раз!

Меня очень трудно уговорить присесть за письменный стол; но увести от письменного стола - самое легкое, беспроигрышное дело…

- Глотнем воздуху, - радушно согласился я. - Это можно.

- Эх-ма! - кричал оживленный Тугоуздов, в то время, как мы, усевшись на лихача, мчались в оперетку. - Ходи изба, ходи печь! Гоп, гоп! Хорошо жить на свете, а?

- Совершенно безвредно, - улыбнулся я, впадая в его тон. - Так мы в оперетку?

- В оперетку. Там, знаешь, есть такие разные женщиночки. Хорр… шо!

- "Вот оно - подумал я, - настоящая широкая московская душа".

Как будто догадавшись, Тугоуздов подтвердил вслух:

- Настоящая, я, брат, московская душа! Тут нас таких много. Валяй, Петя - пятерку на чай дам! Гоп-гоп!

В оперетке, во время антракта, мы встретили двух неизвестных мне людей: Васю и Мишунчика.

По крайней мере, Тугоуздов, столкнувшись с ними, так и крикнул:

- Вася! Мишунчик!

Тут же он с ними расцеловался.

- Как подрыгиваешь, Мишунчик?

Оказалось, что Мишунчик "подрыгивал" хорошо, потому что, не задумываясь, отвечал:

- Ничего. Подъелдониваем.

У русского человека считается высшим шиком пускать в ход такие слова, которых до него никто не слыхивал; да и он сам завтра на тот же вопрос ответит иначе… Что-нибудь вроде: "ничего, тилибонимся" или "ничего, тарарыкаем".

А в переводе на русский язык этот краткий диалог очень прост:

- Как поживаешь, Миша?

- Ничего, помаленьку.

Тугоуздов познакомил меня с Васей, познакомил с Мишунчиком, и не успокоился до тех пор, пока не взял с них слово ехать вместе с нами ужинать к Яру.

- Нет, нет, уж вы не отвертитесь. Поедем, чепурыхнем (или чебурахнем - не помню).

Когда мы вернулись и сели на место, я спросил Тугоуздова:

- Кто это такие, твои друзья?

- А черт их знает, - беззаботно отвечал он, не отрывая бинокля от глаз.

- Чем они занимаются?

- Так просто… Москвичи. Кажется, хорошие ребята. Впрочем, я фамилию-то ихнюю забыл. Не то Кертинг и Полосухин, не то Димитрюков и Звездич. Тот, что Звездич, очень хорошо анекдоты рассказывает.

И закончил несколько неожиданно:

- Деляга.

II

Когда приехали к Яру - нас уже ждал накрытый стол.

- Все, как следует? - жизнерадостно спросил Тугоуздов склонившегося к нему метрдотеля.

- Извольте видеть!

- Чего там изволить! Коньячишку дрянь поставили. Ты, братец, дай чего-нибудь этакого… старенького.

- Извольте-с. Есть очень хорошие коньяки 1820 года - только должен предупредить, Николай Савич - тово-с! Семьдесят пять монет бутылочка.

- Ты, братец, глуп, - поморщился Тугоуздов. - Скажи, Тугоуздов когда-нибудь торговался?!

- Никак нет.

- То-то и оно. Живешь-то ведь один раз! Верно, ребятки?

- Верно, - подтвердил Мишунчик.

Шумно уселись за стол.

- Эх-ма! Ходи изба, ходи печь! - кричал Тугоуздов. Шире дорогу, коньяк в горло идет! Пейте разумное, доброе, вечное!

…Мальчишка подошел к нам, держа в руке три розы, и заявил Тугоуздову:

- Вот вам прислали… С того столика. Господа Шинкуневы.

- Ге! Спасибо! Вспомнили стараго Тугоуздова. Стой, паренек! Сколько у тебя этого товару есть?

- Да хоть десяток, хоть два.

- Ну, вот, и волоки два! Отнеси им с записочкой, поблагодари! Стой, напишу.

Цветы были отосланы с игривой запиской Тугоуздова: "Ку-ку! А вот и я, здравствуйте, как пошевеливаетесь? Пьем за ваше, с криками ура!"

Под запиской он заставил подписаться нас всех, несмотря на мои мольбы и указания, что это неудобно.

- Ничего, ничего! Живем-то один раз… Эх-ма!

Мне стал нравиться этот стихийный, широкий, безудержный человек:

- Вот он, московский-то размах, - подумал я. - Москва кутит, дым столбом!

- Что там у вас еще? - спросил Тугоуздов метрдотеля.

- Еще горячая закуска заказана, потом уха, потом котлетки валлеруа…

- К черту твои закуски. Давай нам ухи… Эх-ма! Настоящей русской стерляжьей ушицы с растегайчиками. Гоп-гоп!.. Настоящее исконные растегайчики!

- Виноват, закуска заказана. Может, подать?

- Подай-ка, я тебе на голову ее выложу. Да ты вот что: и закуску к черту, и валлеруа твое к черту. Ты нам дай кабинетик и тащи туда уху. Верно, господа? Ведь все уже почти сыты.

- Конечно, - сказал я. - Напрасно ты эти котлеты и горячую закуску заказывал.

- Да, милый мой, черт с ним! Обеднеем от этого, что ли? Живешь-то ведь один раз. Ну, дай, я тебя поцелую!

Поцеловались,

III

В кабинете Тугоуздов предложил:

- Снимай, ребятки, сюртуки. Опростимся! Садись на пол, на ковре будем уху есть. Как рыбаки! Верно?

Ели уху на дорогом кабинетном ковре. Совсем как рыбаки.

- Постой, - забеспокоился Тугоуздов. - Ты какое вино-то открыл?

- Как же-с! Клико энглянд.

- И дурак. Кто же с ухой клико пьет? Дай посуше. Постой! А это оставь - сами не выпьем, фараоны выпьют.

- Какие фараоны? - полюбопытствовал я.

- Какие? А вот какие. Эй, Никифор! Зови сюда кочующее племя. Пусть споют! Эх-ма! - вдохновенно крикнул он. - Живешь-то…

- … Ведь один раз, - докончил я.

- Верно! Откуда ты догадался?

Пришли цыгане. Сразу стало шумно, дымно и неуютно; всюду взор наталкивался на незнакомые, алчные лица, на открытые рты и ревущие глотки.

- Гоп, гоп! - кричал Тугоуздов, дирижируя хором и приплясывая. - Сыпь, накаливай (или - "наяривай" - точно я не расслышал)! Барыни, налегайте на фрукту, пейте желтенькое! Эх-эх, тра-ла-ла!

Лицо его сияло весельем.

- Вот оно, - подумал я, - московский тысячник кутит! Что за забубенная головушка! Сколько в этом своеобразной, дикой красоты. Знают ли еще где нибудь в России секрет такого разудалого, беззаветного веселья?!

- Довольно! - кричал Тугоуздов. - Вот, нате вам! Очищайте арену! Едем ребята!

- Домой? - спросил я.

- Что-о-о? С ума ты сошел! Кто ж теперь домой едет? В "Стрельну!" Под тропики! Кофе с абрикотинской мазью выпьем. Егор! Скажи, чтобы Семен подавал. Да позови Евграфа - пусть он звякнет Ивану Порфенычу, чтоб Алексей нам кофию сварганил. Эх-ма! Высыпай, ребятки.

В "Стрельне" пили кофе. Опять пели цыгане, потому что Тугоуздов хотел сравнить: "чья кишка толще?"

Оказалось, что "ярцам не выстоять".

В пятом часу утра стали собираться уходить.

- Ну, я домой, - робко сказал я.

- Ни-ни! Мы еще дернем в "Золотой якорь"- гуляй, душа! Ни за что не пущу. Мы еще должны по бокалу разгонного выпить.

- Да почему должны? Где такой закон, что должны?

- Нет, нет, ты уж и не говори. Поедем! Григорий! Скажи Савелию, чтоб он Семена кликнул. Да позови Ивана Маркелыча. Тебе чего? Цветы?! А ну тебя… Впрочем - ладно! Братцы, бери этот злак! Всадим в петлицы с двух сторон - то-то в "Якоре" смеяться будут! Хе-хе, почудим! Получайте, барышня! Адьюс. Егоррррр!

В "Якорь" нас не пустили. Мы долго стояли на морозе, переминаясь с ноги на ногу, и униженно просили, приводя разные резоны - "Якорь" был непреклонен.

- Нельзя, господа, - солидно говорил швейцар. - Поздно. Теперь разве к нам? Теперь к Жану время ехать.

- А, действительно, - спохватился Тугоуздов. - Что же это мы, братцы, бобы разводим, когда уже шесть часов.

- А что?

- Да уже ведь к Жану можно ехать. Блинков поедим, водочки. Все равно, спать-то уж где же.

- Какой уж сон, - резонно подтвердил Вася, - седьмой час.

- Люди вот уже на рынок идут, а мы - спать? - подхватил и Мишунчик. (Кстати, он оказался не Кертингом и не Димитрюковым, а Жбанниковым, а Вася - Сычугом. Его национальность выяснить не удалось).

IV

У Жана лениво ели блины с икрой и пили водку. День смотрел в окно, и мне было как-то стыдно за наше беспутство. Тугоуздов заявил, что он может бутылку шампанского открыть ладонью, хлопнув ею по донышку бутылки. Разбил две бутылки и стал плясать с Васей неприличный танец.

Я, еле ворочая языком, прожевывал толстый блин и все время силился открыть тяжелые, будто чужие, веки.

И сам себя упрекал я:

- Нет, не годишься ты, брат. Нет в тебе этакого непосредственного веселья… Ко всему относишься ты с критикой, с придиркой. Нет в тебе этакого… русского. Вот они настоящие русские люди!

Настоящие русские люди выбрались на свежий воздух только в десять часов утра; притом Вася и Мишунчик куда-то исчезли, а мы остались с Тугоуздовым посреди залитой солнцем улицы; солнечный свет слепил воспаленные глаза.

- Хорошо погуляли, - хрипло засмеялся Тугоуздов. - Я к тебе в гостиницу - спать. Можно? Дома, в гостинице, он захотел черного кофе с коньяком и улегся только в двенадцатом часу.

Заснул и я.

V

Проснулся я около шести часов вечера. Тугоуздов сидел за столом и что-то подсчитывал карандашом.

- Что ты? - спросил я.

Он обернул ко мне недовольное лицо.

- Вот, черт меня побери! Шестьсот рублей, как корова языком слизала.

- Ну, что ты говоришь? Положим, я тоже больше двухсот истратил. Ну, да ничего, - успокоил я осунувшегося Тугоуздова. - Живешь-то ведь один раз.

- Черт меня дернул этих двух прощелыг потащить… Пили, ели, хоть бы целковый кому на смех бросили…

- Да ведь ты же их сам тащил?

- Да, уж… До старости доживу - все дураком останусь. Эти идиотские цветы еще. У Яра тридцать целковых отдал, да в "Стрельне" двадцать четыре. Кому это надо? Те тоже идиоты, Шинкуневы - нужно им было свои паршивые цветы присылать… Они-то мне три розочки, а я - накося! На эти тридцать рублей три дня жить можно… И вот я теперь убедился: никогда сразу не нужно заказывать закуску и ужин. Закуской-то налопаешься, а ужина никто и не ест. А в счет-то его ставят… Не подарят!

- Ну, Что ж, - вздохнул я. - Что с возу упало, то и пропало. Постарайся забыть и начни новую жизнь.

- Да, тебе легко говорить… Ты цыган-то не приглашал - я приглашал!.. Ведь я им, подлецам, почти триста рублей раздал. За что, спрашивается. Поорали, накричали в уши разных бессмысленностей и пошлостей - а ты за это же и денежки плати…

Он опустил голову и долго смотрел на какую-то бумажку, лежавшую на столе.

- За ковер пятьдесят рублей поставили. Вот безумие-то! Это мы ухой ковер залили. И дернула это меня нелегкая - на ковер лезть уху лопать… Тоже - рыбак выискался! Такого рыбака высечь нужно, как следует, что бы он знал.

- Ходи изба, ходи печь, - напомнил я.

- Что? Да!.. - криво улыбнулся он. - Этой-бы печью да по мордасам меня. Тоже - широкая душа! Первобытная натура. Кому нужны были эти блины у Жана? Шестьдесят рублей заплатили - за что? Лучше-бы домой поехали

- Да, ведь, я говорил, чтобы домой!

- Я тебя и не упрекаю. А от цветов в "Стрельне" мог бы меня и удержать… На кой черт эти цветы нам были. Тоже, подумаешь, натыкали в петлицы и думают, что остроумно.

- Ты же сам предвкушал, как, дескать, в "Золотом Якоре" смеяться будут.

- Кто? Кто-бы там смеялся?! Дурак швейцар, да пара размалеванных баб? Удивишь ты их этими розами!

Он потер ладонью голову.

- Я одного только не понимаю: за что я в "Стрельне" заплатил сто рублей, не считая цыган. За что с меня они сто рублей взяли?.. Даже, помню сто десять рублей с копейками. Не иначе, как эти два жулика попросили метрдотеля приписать их старые счета! Обрадовались!

- Какие жулики?

- Да эти: Симакович и Перепентьев.

- Они вовсе не Симакович и Перепентьев. Они: Жбанников и Сычуг.

- А черт с ними! Сычуг, - не Сычуг. Шофер тоже свинья - сорок два рубля содрал - за что, спрашивается? Какой-то Григорий тоже или Пантелей… Дал я ему целковый на чай, просил пять рублей разменять, а он возьми, да и исчезни с золотым! Как-бы теперь эти пять рублей пригодились… Швейцару тоже у Жана… Три рубля дал. Тысячу раз говорил себе: нужно иметь всегда мелкие! Предовольно с него было-бы и полтинника.

Вспомнив еще что-то, он злобно схватил себя за голову.

- Валлеруа! Знают черти, что подсунуть! По три с полтиной порция! Так четырнадцать рублей и ухнули. С какой радости, спрашивается?

- Ну, чего там хныкать, - сказал я, решительно подымаясь с дивана. - Поедем в Прагу, пообедаем, придем в себя.

- В Прагу? - охнул Тугоуздов. - Не-ет, братец… я теперь неделю буду сосисками с пивом поддерживаться. Мы хотя не нищие, дорогой мой, а нам тоже соображаться надо… Хочешь, пойдем, тут такой ресторанчик есть "Неаполь", за углом. Графинчик водки с закуской 30 копеек, обед из трех блюд шесть гривен…

- Котлет валлеруа не будет?

- Зачем? - не понял он.

- Да, как же. Может, цыган позовешь, а? Ходи изба, ходи печь…

- Молчи, чтоб ты пропал!

Он бросился на диван и простонал:

- А у Жана почти полкоробки икры осталось… Не доели! А ведь он за нее двенадцать рублей поставил… Водки графин оставили… Семги три куска…

И эта широкая московская натура, этот размашистый гуляка заплакал от беспросветного отчаяния и скорби…  

* * *
Ты читал(а) рассказы Аркадия Аверченко из сборника Чёрным по белому.
В основном Аверченко писал произведения в жанре сатиры и юмора.
 Много лет прошло, а мы продолжаем улыбаться и удивляться, когда читаем смешные и остроумные рассказы Аверченко. Его творчество давно стало классикой русской литературы.
Аркадий Тимофеевич Аверченко - писатель, редактор журнала Сатирикон; в творчестве ему было подвластно все: от иронии до сатиры и сарказма, от юмористических историй до политических памфлетов.
На наших страницах собраны, все рассказы и произведения Аркадия Аверченко (содержание слева), тексты которых ты всегда можешь читать онлайн.

Спасибо за чтение!

.................................
© Copyright: Аверченко Аркадий

 


 

   

 
  Читать рассказы и произведения Аркадия Аверченко онлайн - классика юмора сатиры: arkadiy t averchenko.