на главную
 содержание:
 
Для выздоравливающих
Три визита
Зеркальная душа
Сильные и слабые
Ложное самолюбие
Слепцы
Волчья шуба
Экономия
Мотыльки на свечке
По велению сердца
Опора порядка
Волга
Роскошная жизнь
Святые души
Скептик
Участок
Ничтожная личность
Фабрикант
Алло
Равновесие
Призраки любви
Юмор для дураков
Мопассан

Мексиканец
Женщина в ресторане
Сила красноречия
Экзаменационная
Встреча
Дебютанты
О шпаргалке
Смерть охотника
Смерч
Чёрные дни
Один город
Весёлый старик
Мать
Что им нужно
С корнем
Витязи
Быт
Под лучом смысла
 
История болезни
Русская история
Робинзоны
Бедствие
Невозможное
Путаница
Американцы
Проклятье
Воспоминания о Чехове
Неизлечимые
Без почвы
Мозаика
Четверо
Лекарство
Ложь
Поэт
Лентяй
Специалист
Двойник
Два мира
Еврейский анекдот
Нервы
Большое сердце
Апостол
Душевная драма
Рыцарь индустрии
Страшный человек
Загадка природы
Тайна
Дружба
Граф Калиостро
Незаметный подвиг
Сухая масленица
Магнит
Жена
Два преступления
В зеленой комнате
Анекдоты из жизни
Вино
Аргонавты
Аверченко биография
   
Дебютант
Сплетня
Измена
Друг
Новоселье
Первый дебют
Пьяный
Настоящие парни
Солидное предприятие
В ресторане
Виньетки
Дуэль
Наследственность
Двуличный мальчишка
Чад
Язык
Горничная
Я и мой дядя
Дураки
Мокрица
Граждане
Революционер
Животное
Призвание
Новая история
Сатириконцы
       
классика юмор сатира:

 
хармс  рассказы 10
хармс  рассказы 20
хармс  рассказы 30
хармс  рассказы 40
хармс  рассказы 50
хармс  рассказы 60
хармс  рассказы 70
хармс  рассказы 80
хармс  рассказы 90
хармс  рассказы100
хармс  анекдоты
вся проза хармса:
 1      3    4

 
рассказы Зощенко:
 20   40   60   80  100
 
120  140  160  180  200
 
220  240  260  280  300
 
320  340  360  380  400

     
АВЕРЧЕНКО  рассказы
ТЭФФИ      рассказы
ДОРОШЕВИЧ  рассказы
С ЧЁРНЫЙ   рассказы
Д ХАРМС    сборник1
Д ХАРМС    сборник2
ЗОЩЕНКО    сборник
 
Сатирикон история 1
Сатирикон история 2
 
О ГЕНРИ  рассказы 1
О ГЕНРИ  рассказы 2
О ГЕНРИ  рассказы 3
О ГЕНРИ  рассказы 4
О ГЕНРИ  рассказы 5
   
А ЧЕХОВ  рассказы 1
А ЧЕХОВ  рассказы 2
А ЧЕХОВ  рассказы 3
А ЧЕХОВ  рассказы 4
     
сборник рассказов 1
сборник рассказов 2
сборник рассказов 3
сборник рассказов 4
сборник рассказов 5
сборник рассказов 6
 
М Зощенко  детям
Д Хармс    детям
С Чёрный   детям
рассказы детям 1
рассказы детям 2
      

Аверченко Аркадий рассказы: Юмор для дураков. Бельмесов 

 
 тексты рассказов из сборника "О хороших, в сущности, людях" (1914)
 
Юмор для дураков

Это был солидный господин с легкой наклонностью к полноте, с лицом, на котором отражались уверенность в себе и спокойствие, с глазами немного сонными, с манерами, полными достоинства, и с голосом, в котором изредка прорывались ласково-покровительственные нотки.

- Вот вы писатель, - сказал он мне, познакомившись. - Писатель-юморист. Так. Наверное, знаете много смешного. Да?…

- О, помилуйте… - скромно возразил я.

- Нечего там скромничать. Расскажите мне какую-нибудь смешную штуку… Я это ужасно люблю.

- Позвольте… Что вы называете "смешной штукой"?

- Ну, что-нибудь такое… юмористическое. Я думаю, вы не ударите лицом в грязь. Слава Богу - специалист, кажется! Ну, ну… не скромничайте!

- Видите ли… Я бы мог просто порекомендовать вам прочесть книгу моих рассказов. Но, конечно, не ручаюсь, что вы непременно наткнетесь в них на "смешные штуки".

- Да нет, нет! Вы мне расскажите! Мне хочется послушать, как вы рассказываете… Ну, что-нибудь коротенькое. Вот, наверное, за бока схватишься!..

Я незаметно пожал плечами и неохотно сказал:

- Ну, слушайте… Мать послала маленького сына за гулякой-отцом, который удрал в трактир. Сын вернулся один, без отца - и на вопрос матери: "Где же отец и что он там делает?" - ответил: "Я его видел в трактире… Он сидит там с пеной у рта". - "Сердится, что ли"? - "Нет, ему подали новую кружку пива".

Не скажу, чтобы эта "смешная штучка" была особенно блестящей. Но на какой-нибудь знак внимания со стороны моего нового знакомого я всё-таки мог надеяться. Он мог бы засмеяться, или просто безмолвно усмехнуться, или даже, в крайнем случае, покачать одобрительно головой.

Нет. Он поднял на меня ясные, немного сонные глаза и поощрительно спросил:

- Ну?

- Что "ну"?

- Что же дальше?

- Да это всё.

- Что же отец… вернулся домой?

- Да это не важно. Вернулся - не вернулся… Всё дело в ответе мальчика.

- А что, вы говорите, он ответил?

- Он ответил: отец сидит там с пеной у рта.

- Ну?

- Видите ли… Соль этого анекдота, сочиненного мною, заключается в том, что мальчик ответил то, что называется, - буквально. Он видел кружку пива с пеной, кружку, которую отец держал у рта, и по этому ответил в простоте душевной: "отец сидит с пеной у рта". А мать думала, что это - фигуральное выражение, сказанное по поводу человека, которого что нибудь взбесило.

- Фигуральное?

- Да.

- Взбесило?

- Да!

- Ну?

- Что еще такое - "ну"?

- Значит, мать думала, что отец за что-нибудь сердится, а он вовсе не сердится, а просто пьет себе преспокойно пиво.

- Ну да.

- Вот-то ловко! Ха-ха! Ну, и здорово же: она думает, что он сердится, а он вовсе и не сердится… Хо-хо! Вообще, знаете, эти трактиры.

- Что-о?…

- Я говорю - трактиры. Еще если холостой человек ходит, так ничего, а уж женатому, да если еще нет средств - так трудновато… Не до трактиров тут. Тут говорится: не до жиру, быть бы живу.

Я молчал, глядя на него сурово, с замкнутым видом.

Человек он был, очевидно, вежливый, понимавший, что в благодарность за рассказанное - автор имеет право на некоторое поощрение.

Поэтому он принялся смеяться:

- Ха-ха-ха! Уморил! Ей-Богу, уморил. Папа, говорит, в трактире пену пьет, сердится… А мать-то, мать-то! В каких дурах… О-ох-хо-хо! Ну, еще что-нибудь расскажите.

"Э, милый, - подумал я. - Тебя такой вещью не проберешь. Тебе нужно что-нибудь потолще".

- Ну, я вас прошу, расскажите еще что-нибудь. - Ладно. В один ресторан пришел посетитель. Оставив в передней свой зонтик и боясь, чтобы его кто-нибудь не украл, он прикрепил к ручке зонтика такую записку: "Владелец этого зонтика поднимает одной рукой семь пудов… Попробуйте-ка украсть зонтик!". Пообедав, владелец зонтика вышел в переднюю и - что же он видит!

Зонтик исчез, а на том мест, где он стоял, приколота записка: "Я пробегаю в час пятнадцать верст - попробуйте-ка догнать"!

Любитель "смешных штучек" поощрительно взглянул на меня и сказал:

- Ну, и что же? Догнал он похитителя или нет?

Я вздохнуть и начал терпеливо:

- Нет, он его не догнал. Да тут и не важно дальнейшее. Вся соль анекдота заключается именно в курьезном совпадении этих двух записок. Автор первой, видите ли, думал, что он непобедим, рассчитывая на свои здоровые руки, и никак он не рассчитывал, что здоровые ноги гораздо важнее.

- Важнее?

- Да.

- Сколько он там написал, что пробежит в час?

- Пятнадцать верст.

- Это много считается?

- Порядочно.

- А ведь поймай этот первый-то владелец зонтика - похитителя в то время, как тот писал записку, он бы ему задал перцу, а? Тут и ноги не помогут, а?

- Не знаю.

- Это, наверное, было давно, я думаю? В прежнее время? Теперь-то ведь в передник ресторанов всюду швейцары, которые и отвечают за пропажу вещей.

- Да.

- Теперь всё как-то сделалось культурнее. Положим, раньше-то и воровства было меньше. А?

- Да.

Мы помолчали.

- Вопрос еще, догнал ли бы он похитителя, если бы даже и умел бегать быстрее его. Потому что раньше нужно узнать, в какую сторону он побежал, да не свернуть ли с дороги, а то мог просто припрятать зонтик, да и отпереться от всего: "Знать не знаю, ведать не ведаю - никакого зонтика не воровал и никакой записки не писал".

- Да.

По моим сухим, сердитым репликам любитель анекдотов почуял, что я им не совсем доволен, и, решив, по своему обыкновению, щедро вознаградить меня смехом, - неожиданно захохотал.

- Ха-ха! Ох-хо-хо! Ну, и уморил. Выходить он - где зонтик? Хвать-похвать, ан зонтика-то и нет. Ну, и ловкие ребята бывают! Прямо-таки, пальца в рот не клади. И откуда вы столько смешных штучек знаете?! Ну, расскажите еще что-нибудь. Ну, пожалуйста, ну, миленький…

- Рассказать? - прищурился я. - Извольте! Один господин, явившись на обед к родителям своей невесты и страдая от тесной обуви, снял потихоньку под столом с ноги башмак, но в это время собачонка схватила башмак да бежать, а жених испугался, вскочил, опрокинул стол, причем миска с горячим супом опрокинулась на тещу, - и помчался за собачонкой. По дороге он разбил дорогую вазу, а потом, желая достать для разутой ноги какой-нибудь башмак, ударил тестя ногой в живот, повалил его и сталь стаскивать с ноги ботинок. Но оказалось, что у тестя одна нога была искусственная, и вдруг она отрывается вместе с ботинком, и наш жених грохается на пол, обрывая портьеру; но в это время собачонка, с башмаком во рту…

Дальше я не мог продолжать: нечеловеческий страшный хохот душил моего нового знакомого.

Он буквально катался по дивану, отмахиваясь руками, ногами, задыхаясь и кашляя. Лицо побагровело, и на глазах выступили слезы.

- О-ох, - визжал он тонким голосом. - Довольно. Ради Бога, довольно! Вы меня убьете вашим рассказом!..

Раньше я не понимал: для чего и кому нужны десятки тысяч метров кинематографических лент, на которых изображены: солдат, попавший в барабан и заснувший там; рассеянный прохожий, опрокидывающий на своем пути детские колясочки и влюбленные парочки; свадебный обед, участникам которого шутник насыпает за ворот "порошок для чесания", молодой человек, которого кусает блоха во время объяснения с невестой и который начинает бегать по комнате, ловя эту блоху; пьяный, залезший в матрац и катающийся в таком положении по людной улице - для чего и кому всё это нужно? - я не понимал.

Теперь - понимаю.

Бельмесов

- Иван Демьяныч Бельмесов, - представила хозяйка.

Я назвал себя и пожал руку человека неопределенной наружности - сероватого блондина, с усами, прокопченными у верхней губы табачным дымом, и густыми бровями, из-под которых вяло глядели на Божий мир сухие, без блеска, глаза, тоже табачного цвета, будто дым от вечной папиросы прокоптил и их. Голова - шишом, покрытая очень редкими толстыми волосами, похожими на пеньки срубленного, но не выкорчеванного леса. Всё: и волосы, и лицо, и борода было выжжено, обесцвечено - солнцем не солнцем, а просто сам по себе, человек уж уродился таким тусклым, не выразительным.

Первые слова его, обращенные ко мне, были такие:

- Фу, жара! Вы думаете, я как пишусь?

- Что такое?

- Вы думаете, как писать мою фамилию?

- Да как же: Бельмесов?

- Сколько "с"?

- Я полагаю! - одно.

- Нет-с, два. Моя фамилия полуфранцузская. Бель-мессов. В переводе - прекрасная обедня.

- Почему же русское окончание?

- Потому что я, всё-таки, русский, как же! Ах, Марья Игнатьевна, - обратился он, всплеснув руками, к хозяйке. - Я сейчас только с дачи, и у нас там, представьте, выпал град величиной с орех. Прямо ужас! Я захватил даже с собой несколько градин, чтобы показать вам. Где, бишь, они?

…Вот тут в кармане у меня в спичечной коробке. Гм!.. Что бы это значило? Мокрая…

Он вынул из кармана совершенно размокшую спичечную коробку, брезгливо открыл ее и с любопытством заглянул внутрь.

- Кой чёрт! Куда же они подевались. Я сам положил шесть штук. Гм!.. И в кармане мокро.

- Очень просто, - засмеялась хозяйка. - Ваши градины растаяли. Нельзя же в такую жару безнаказанно протаскать в кармане два часа кусочки льду.

- Ах, как это жалко, - сказал Бельмесов, опечаленный. - А я - то думал вам показать.

Я взглянул на него внимательнее и сказал про себя:

- Однако же, и хороший ты гусь, братец мой. Очень интересно, чем такой дурак может заниматься?

Я спросил по возможности деликатно:

- У вас свое имение? Вы помещик?

- Где там, - махнул он костистой, с ревматическими узлами на пальцах, рукой. - Служу, государь мой. Состою на службе.

Очень у меня чесался язык спросить: "на какой"? но не хотелось быть назойливым.

Я взглянул на часы, попрощался и ушел.

О Бельмесове я совершенно забыл, но на днях, придя к Марье Игнатьевне, застал его за чаем, окруженного тремя стариками, которым он что-то оживленно рассказывал.

- Франция, Франция! Что мне ваша Франция! Да у нас в России есть такие капиталы, обретаются такие богачи, которые Франции и не снились. Только потому, что мы скромнее, никуда не лезем, ничего не кричим - о нас и не знают. А во Франции этот Ротшильд, что ли, всё время на том и стоить, чтоб какую-нибудь штуку позаковыристее выкинуть. Купить тысячу каких нибудь там белых собак, напишет краской на брюхе у каждой "Вив ля Франс!" да и выпустить на улицу. А парижане и рады. Или яхту купить, приделает к ней колеса, да по Нотр-Даму и катается с неграми. Этак, конечно, всякий обратит внимание… А у нас народ тихий, без выдумки, без скандалу. Хе! Богачи, богачи…

Слышал ли, например, кто-нибудь из вас о таком волжском помещике - Щербакине?

- Нет, не слышали, - отозвался один из стариков. - А что?

- Да как же… Расскажу я вам такой случай: еду я пароходом по Волге. Проезжаем мы однажды, приблизительно, этак по Мамадышскому уезду. Выхожу я утром, умывшись и напившись чаю, на палубу, смотрю на берег, спрашиваю: Чья земля? - "Помещика Щербакина". - Хорошо-с. Проходить этак часа два. Я уже успел позавтракать. Брожу по палубе, взглянул на берег: "Чья земля?" Отвечают тамошние волжские пассажиры: "Помещика Щербакина". Ого, думаю. Эк тебя разбросало. Сел я обедать, съел, что полагалось, выпил две рюмки водки, пошел для моциону бродить по пароходу.

Спрашиваю: "Чья земля?" - "Помещика Щербакина". - Что за чёрт, думаю. Очевидно, миллионер, а я о нем ничего не слышал. Спрашиваю: "Богатый?" "Нет, говорят, так… средней руки". Что ж вы думаете? И ночью я спрашивать: - "Чья земля?" - и на другой день утром - всё говорят: "Помещика Щербакина". И это у них называется "помещик средней руки"… Вот это - края! Какие же у них должны быть "помещики большой руки".

- Что ж, долго еще тянулись "земли помещика Щербакина"? - недоверчиво спросил я.

- Да до самого обеда следующего дня. Тут как раз другой пароход подошел, нас с мели снял, поехали мы - тут скоро Щербакинские земли и кончились.

- А вы долго на мели просидели? - спросил рыжий старик.

- Да, сутки с лишним. Чуть не два дня. Волга то летом в некоторых местах так мелеет, что хоть плачь. Чуть пароход мелко сидит в воде - сразу же и сядет. Которые глубоко сидят в воде, тем легче…

- То есть, наоборот, - поправит, рыжий.

- Ну, да, то есть, наоборот, которые мельче пароходы, тем труднее, а глубокие ничего… Да-с. Вот вам и Ротшильд!

Я встал, отозвал хозяйку в сторону и сказал:

- Ради Бога! Откуда у вас появился этот осел?

Марья Игнатьевна немного обиделась.

- Почему же осел? Человек, как человек.

- Но ведь у него мозги чугунные.

- Не всем же быть писателями и сочинять рассказы, - сухо заметила она. - Во всяком случае, он приличный человек, хотя звезд с неба и не хватает.

Я пожал плечами, отошел от неё и подошел сейчас же к отбившемуся от компании старичку в вицмундире, с какой-то белой звездой, выглядывавшей из под лацкана вицмундира.

- Кто такой этот Бельмесов? - нетерпеливо спросил я.

- А как же! У нас же служить.

- Да чем? Что он делает?

- А как же. Инспектором у нас в уездном училищ. Где я директором состою. Дока.

- Это он-то дока?

- Он. Вы бы посмотрели, как он на экзаменах учеников спрашивает. Любо-дорого посмотреть. Уж его не надуешь, не проведешь за нос. Он, как говорится, достанет. Посмотрели бы вы, каким он орлом на экзамене…

- Много бы я дал, чтобы посмотреть! - вырвалось у меня.

- В самом деле хотите? Это можно устроить. Завтра у нас, как раз, экзамены, - приходите.

По сторонним, правда, нельзя, но мы вас за какого-нибудь почетного попечителя выдадим. Вы же, кстати, и пишете - вам любопытно будет… Среди учеников такие типы встречаются… Умора! Смотрите, только нас не опишите! Хе-хе! Вот вам и адресок. Право, приезжайте завтра. Мы гласности не боимся.

За длинным столом, покрытым синим сукном, сидело пятеро. Посредине любезный старик с белой звездой, а справа от него торжественный, свеже-накрахмаленный Бельмесов, Иван Демьяныч. Я вскользь осмотрел остальных и скромно уселся сбоку на стул.

Солнце бегало золотыми зайчиками по столу, по потолку и по круглым стриженным головенкам учеников. В открытое окно заглядывали темнозеленые ветки старых деревьев и приветливо, ободрительно кивали детям: "ничего, мол. Всё на свет перемелется - мука будет. Бодритесь, детки…"

- Кувшинников, Иван, - сказал Бельмесов. А подойди к нам сюда, Иван Кувшинников

…Вот так. - Сколько будет пятью-шесть, Кувшинников, а?

- Тридцать.

- Правильно, молодец. Ну, а сколько будет, если помножить пять деревьев на шесть лошадей?

Мучительная складка перерезала загорелый лоб Кувшинникова Ивана.

- Пять деревьев на шесть лошадей? Тоже тридцать.

- Правильно. Но тридцать - чего? Молчал Кувшинников.

- Ну, чего же - тридцать? Тридцать деревьев или тридцать лошадей?

У Кувшинникова зашевелились губы, волосы на голове и даже уши тихо затрепетали.

- Тридцать… лошадей.

- А куда же девались деревья? - иронически прищурился Бельмесов. - Не хорошо, тезка, не хорошо… Было всего шесть лошадей, было пять деревьев и вдруг - на тебе! - тридцать лошадей и ни одного де рева… Куда же ты их дел?! С кашей съел или лодку себе из них сделал?

Кто-то на задней парте печально хихикнул. В смехе слышалось тоскливое предчувствие собственной гибели.

Ободренный успехом своей остроты, Иван Демьяныч продолжал:

- Или ты думаешь, что из пяти деревьев выйдут двадцать четыре лошади? Ну, хорошо: я тебе дам одно дерево - сделай ты мне из него четыре лошади. Тебе это, очевидно, легко, Кувшинников, Иван, а? Что ж ты молчишь, Иван, а? Печально, печально. Плохо твое дело, Иван. Ступай, брат!

- Я знаю, - тоскливо промямлил Кувшинников. - Я учил.

- Верю, милый. Учил, но как? Плохо учил. Бессмысленно. Без рассуждения. Садись, брать, Иван. Кулебякин, Илья! Ну… ты нам скажешь, что такое дробь?

Дробью называется часть какого-нибудь числа.

Да? Ты так думаешь? Ну, а если я набью ружье дробью, это будет часть какого числа?

- То дробь не такая, - улыбнулся бледными губами Кулебякин. - То другая.

- Откуда же ты знаешь, о какой дроби я тебя спросил? Может быть, я тебя спросил о ружейной дроби? Вот если бы ты был, Кулебякин, умнее, ты бы спросил: о какой дроби я хочу знать: о простой или арифметической?… И на мой утвердительный ответ, что - о последней - ты должен был ответить: "арифметической дробью называется - и так далее"… Ну, теперь скажи ты нам, какие бывают дроби?

- Простые бывают дроби, - вздохнул обескураженный Кулебякин, - а также десятичные.

- А еще? Какая еще бывает дробь, а? Ну, скажи-ка?

- Больше нет, - развел руками Кулебякин, будто искренно сожалея, что не может удовлетворить еще какой-нибудь дробью ненасытного экзаменатора.

- Да? Больше нет? А вот если человек танцует, и ногами дробь выделывает - это как же?

По твоему, не дробь? Видишь ли что, мой милый… Ты, может быть, и знаешь арифметику, но русского языка нашего великого, разнообразного и могучего русского языка - ты не знаешь. И это нам всем печально. Ступай, брать, Кулебякин, и на свободе кое о чем подумай, брат, Кулебякин. Лысенко! Воть ты, Лысенко, Кондратий, скажешь нам, что тебе известно о цепном правиле? Ты знаешь цепное правило?

- Знаю.

- Очень хорошо-с. Ну, а цепное исключение тебе известно?

Лысенко метнул в сторону товарищей испуганным глазом и, повесив голову, умолк.

- Ну, что же ты, Лысенко? Ведь говорят же: нет правила без исключений. Ну, вотъ ты мне и ответь: есть в цепном правиле цепное исключение?

Стараясь не шуметь, я отодвинул стул, тихонько встал и, сделав общий поклон, направился к выходу.

Любезный директор с белой звездой тоже встал, догнал меня в передней и сказал, подмигивая на экзаменационную комнату:

- Ну, как?… Не говорил ли я, что дока. Так и хапает, так и режет. Орел! Да только, жалко, не жилец он у нас… Переводят с повышением в Харьков. А жалко… Я уж не знаю, что мы без него и делать будем?… Без орла-то!

Мнемоника в обиходе

Я отхлебнул глоток ликера из тонкой хрупкой рюмочки и, разнеженный, утомленный плотным завтраком, спросил со сладкой истомой:

- Значить, завтра утром вы мне позвоните по телефону?

- Да, да, конечно, - ответил мне приятель. - А, кстати, - какой номер вашего телефона?

- Хорошо, что вспомнили - в книжке он не значится. Запишите: пятьдесят четыре - двадцать шесть.

Приятель пожал плечами с выражением заправского лентяя:

- Зачем же записывать? Я и так запомню. Как вы говорите?

- Пятьдесят четыре - двадцать шесть. Он вслушался внимательно в эту цифру и медленно повторил:

- Пять-де-сят че-ты-ре двад-цать шесть. Для одного человека немного.

- Не забудете? - спросить я недоверчиво.

- Ну, чего ж тут забывать. Дело простое: шестьдесят четыре - двадцать шесть.

- Не шестьдесят четыре, а пятьдесят четыре.

- Ага! Пятьдесят четыре… Значит, так: первая половина пятьдесят четыре, вторая двадцать шесть; значит, первая половина вдвое больше второй.

- Что вы! Вторая половина, умноженная на два, дает не пятьдесят четыре, а только пятьдесят два.

- Ага! - согласился приятель глубокомысленно. - Тогда это просто: значить, вторая половина множится на два и к произведению прибавляется два. Видите, как просто.

- В этой простоте есть недостаток, - критически заявил я. - По вашей системе вы можете звонить по номеру двадцать шесть - двенадцать.

- Ну, что вы! Почему?

- То же самое выйдет: вторая половина множится на два и к произведению прибавляется два.

- Ах, черт возьми, действительно… Какой вы говорите, ваш номер?

- Пятьдесят четыре - двадцать шесть.

- Ну, вот. Значить, первым долгом нужно укрепить в памяти вторую половину номера и отсюда уже исходить. Вторая половина - какая?

- Двадцать шесть.

- Прекрасно. Цифра двадцать шесть. Как же ее запомнить? Предположим, у меня на руках и на ногах двадцать пальцев … Затем - шесть. Как же запомнить шесть?

- Запомните, - посоветовал я, - что шесть это перевернутое девять.

- Вы думаете? - спросил приятель сосредоточенно. - Нет, это не годится: если шесть суть перевернутое кверху ногами девять, то и девять суть перевернутое кверху ногами шесть.

Я, как мне показалось, нашел выход.

- Знаете что? Возьмите карандаш, клочок бумажки и запишите.

- Нет, зачем же. Можно и так запомнить. Вы видите, как просто: для того, чтобы найти первую половину цифры, нужно вторую половину помножить на два и прибавить двойку же. Теперь весь вопрос, как запомнить вторую половину… Гм! Предположим, двадцатипятирублевая бумажка и серебряный рубль… Итого двадцать шесть…

- Сложно, - забраковал я. - Сколько вам лет?

- Тридцать два.

- Тридцать два? Так, так… Значить, если вычтем из тридцати двух двадцать шесть, у нас получится … шесть! Видите? Значить, вычитая из цифры ваших лет цифру шесть, вы получите искомую вторую половину.

- Это, конечно, хорошо, но как я запомню цифру шесть?

- Ну, вот… такого пустяка не запомните!

- Конечно. Почему шесть, а не восемь, не пять?.

- Ну, можно запомнить так: у вас на руке пять пальцев и… ну, и еще серебряный рубль.

- Нет, этак, пожалуй, запутаешься: тридцать два го да, пять пальцев и один рубль. Как это так возможно: из моего возраста вычитать пять пальцев? Абсурд!

- Тогда запоминайте сами, - обиженно возразил я.

- И запомню.

- Человек! Дайте вместо этой сладкой дряни какого-нибудь другого ликера. Бенедиктину, что ли.

- Вот и запомнил, - обрадовался приятель. - Вторая половина вашего телефона - равняется количеству букв в слов "бенедиктин".

- Что вы! Там нужно тринадцать, а в слов "бенедиктин" всего одиннадцать букв.

- Ну, значить, прибавить к количеству букв в слове "бенедиктин" еще цифру два и помножить на два.

- Ой-ой, как сложно! Вы потом так запутаетесь, что с ума сойдете. Я вам советую запомнить не "бенедиктин", а "бенедиктинчик". Во-первых, оно звучит ласковее, а, во-вторых, оно имеет ровно тринадцать букв.

Он сосредоточенно нахмурился.

 - Как вы говорите? Бенедиктинчик … Черт знает, какое глупое слово. Значить, два бенедиктинчика, помноженные на два, плюс цифра два… Нет, эту систему придется бросить. Подойдем с другой стороны. Какой номер вашего телефона?

- Пятьдесят четыре - двадцать шесть.

- Мой отец умер пятидесяти семи лет, а старшая сестра двадцати одного года. Пятьдесят семь - двадцать один … Значит, отец умер на три года позже телефона, а сестра не дотянула до второй половины вашего телефона на пять лет.

- Зачем вы трогаете покойников! - кротко упрекнул я. - И как сестра ваша могла "не дотянуть до второй половины моего телефона на пять лет". Нет, это можно сделать гораздо проще: сумма цифр пятидесяти четырех равняется девяти, и сумма цифр двадцати шести равняется восьми.

- Ну? - скептически протянул приятель.

- А сумма цифр восьми и девяти равняется семнадцати.

- Ну-с? - ледяным тоном поощрял приятель.

- А сумма цифр семнадцати равняется… восьми.

- Что же из этого следует?

Я растерялся под его холодным взглядом …

- Ну, значит, восемь … Запомните цифру восемь. Пять и три … или четыре и четыре…

- Ну-сссс?…

- Я не могу так, когда вы на меня смотрите иронически. Вы меня нервируете!.. Тогда считайте сами.

- Сделайте одолжение! Я уже знаю; это очень просто. Крымская война была в котором году?

- В Пятьдесят четвертом.

- Ну, вот вам! Если теперь мы из Тридцатилетней войны вычтем цифру четыре… Гм … Только как бы мне запомнить цифру четыре?

Он сталь раздражать меня.

- Очень просто, - усмехнулся я. - Вычтите из пяти пальцев серебряный рубль. Он холодно возразил:

- Эту систему мы уже забраковали.

- Так запишите в книжку просто цифру четыре. - Действительно… - обрадовался он, но тотчас же, заметив мою ядовитую улыбку, спохватился; - нет, зачем же записывать… я и так запомню… Гм … Четыре … Нашел! Четыре страны света! Итак: Крымская война, а затем Тридцатилетняя, минус четыре страны света. Вот видите, как просто!

Встретился я с ним через три дня в фойе театра.

- Что ж это вы, - с упреком сказал я. - Обещали позвонить, я сидел, ждал, как дурак, а вы и думать забыли?

В его голосе прозвучало плохо скрытое раздражение.

- А вы-то тоже хороши … Я не знал, что вы даете номера телефонов ваших возлюбленных!!

- Вы… в уме?

- Вот вам и в уме. Позвонил я, спрашиваю: "это номер пятьдесят четыре - два?" - "Да", - говорить мужской голос. Я, конечно, прошу вас: "Позовите, говорю, Илью Ивановича Брандукова". - Вдруг мужской голос как заорет: "Убирайтесь к черту с вашим Брандуковым. Я и так догадывался о его шашнях с моей женой, а тут еще и по телефону сюда к нему, как домой, звонят. Скажите, что я его отколочу при первой же встрече!!". Я разозлился не на шутку.

- А кой черт просил вас звонить по телефону пятьдесят четыре - два, когда мой телефон пятьдесят четыре - двадцать шесть.

- Ну-у?… - Да позвольте … Ведь я запоминал: Крымская война. Так?

- Так.

- Потом Семилетняя.

- Тридцатилетняя, черт вас подери, Тридцатилетняя.

- Что вы говорите?! То-то, когда я вычел пять частей света…

- Вот идиотство!! Не пять частей света, а четыре страны света. Если память куриная, нужно было не тянуть жилы, а просто вынуть карандаш, да и записать номер телефона!! Записать, а не ссорить меня с номером пятьдесят четыре - два!!

Разозлился и он.

- И вы-то тоже хороши! Позвонил я по первому попавшемуся номеру и сразу наткнулся на вашу любовную историю. Значить, по теории вероятности, если в Петербурге шестьдесят тысяч телефонов…

- О, - скромно возразил я. - Вы забываете торговые учреждения, банки и департаменты …

Но он и тут меня срезал.

- Э, милый мой! Теперь и в департаментах женщины служат!

Против этого ничего нельзя было возразить. 
 
* * *
Ты читал(а) рассказы Аркадия Аверченко из сборника О хороших, в сущности, людях.
В основном Аверченко писал в жанре сатиры и юмора.
 Много лет прошло, а мы продолжаем улыбаться, когда читаем смешные и остроумные рассказы Аверченко.
Аркадий Аверченко - писатель, редактор журнала Сатирикон; в творчестве ему было подвластно все: от иронии до сатиры и сарказма, от юмористических историй до политических памфлетов.
На наших страницах собраны, все рассказы и произведения Аркадия Аверченко (содержание слева), тексты которых ты всегда можешь читать онлайн.

Спасибо за чтение!

.................................
© Copyright: Аверченко Аркадий

 


 

   

 
  Читать рассказы и произведения Аркадия Аверченко онлайн - классика юмора сатиры: arkadiy t averchenko.