на главную
 содержание:
 
Для выздоравливающих
Три визита
Зеркальная душа
Сильные и слабые
Ложное самолюбие
Слепцы
Волчья шуба
Экономия
Мотыльки на свечке
По велению сердца
Опора порядка
Волга
Роскошная жизнь
Святые души
Скептик
Участок
Ничтожная личность
Фабрикант
Алло
Равновесие
Призраки любви
Юмор для дураков
Мопассан

Мексиканец
Женщина в ресторане
Сила красноречия
Экзаменационная
Встреча
Дебютанты
О шпаргалке
Смерть охотника
Смерч
Чёрные дни
Один город
Весёлый старик
Мать
Что им нужно
С корнем
Витязи
Быт
Под лучом смысла
 
История болезни
Русская история
Робинзоны
Бедствие
Невозможное
Путаница
Американцы
Проклятье
Воспоминания о Чехове
Неизлечимые
Без почвы
Мозаика
Четверо
Лекарство
Ложь
Поэт
Лентяй
Специалист
Двойник
Два мира
Еврейский анекдот
Нервы
Большое сердце
Апостол
Душевная драма
Рыцарь индустрии
Страшный человек
Загадка природы
Тайна
Дружба
Граф Калиостро
Незаметный подвиг
Сухая масленица
Магнит
Жена
Два преступления
В зеленой комнате
Анекдоты из жизни
Вино
Аргонавты
Аверченко биография
   
Дебютант
Сплетня
Измена
Друг
Новоселье
Первый дебют
Пьяный
Настоящие парни
Солидное предприятие
В ресторане
Виньетки
Дуэль
Наследственность
Двуличный мальчишка
Чад
Язык
Горничная
Я и мой дядя
Дураки
Мокрица
Граждане
Революционер
Животное
Призвание
Новая история
Сатириконцы
       
классика юмор сатира:

 
хармс  рассказы 10
хармс  рассказы 20
хармс  рассказы 30
хармс  рассказы 40
хармс  рассказы 50
хармс  рассказы 60
хармс  рассказы 70
хармс  рассказы 80
хармс  рассказы 90
хармс  рассказы100
хармс  анекдоты
вся проза хармса:
 1      3    4

 
рассказы Зощенко:
 20   40   60   80  100
 
120  140  160  180  200
 
220  240  260  280  300
 
320  340  360  380  400

     
АВЕРЧЕНКО  рассказы
ТЭФФИ      рассказы
ДОРОШЕВИЧ  рассказы
С ЧЁРНЫЙ   рассказы
Д ХАРМС    сборник1
Д ХАРМС    сборник2
ЗОЩЕНКО    сборник
 
Сатирикон история 1
Сатирикон история 2
 
О ГЕНРИ  рассказы 1
О ГЕНРИ  рассказы 2
О ГЕНРИ  рассказы 3
О ГЕНРИ  рассказы 4
О ГЕНРИ  рассказы 5
   
А ЧЕХОВ  рассказы 1
А ЧЕХОВ  рассказы 2
А ЧЕХОВ  рассказы 3
А ЧЕХОВ  рассказы 4
     
сборник рассказов 1
сборник рассказов 2
сборник рассказов 3
сборник рассказов 4
сборник рассказов 5
сборник рассказов 6
 
М Зощенко  детям
Д Хармс    детям
С Чёрный   детям
рассказы детям 1
рассказы детям 2
      

Аверченко Аркадий рассказы: Экзаменационная задача. Актриса. Тысяча первая история о замерзающем мальчике 

 
 тексты рассказов из сборника "О хороших, в сущности, людях" (1914)
 
Экзаменационная задача

Когда учитель громко продиктовал задачу, все за писали ее, и учитель, вынув часы, заявил, что дает на решение задами двадцать минуть, - Семен Панталыкин провел испещренной чернильными пятнами ладонью по круглой головенке и сказал сам себе:

- Если я не решу эту задачу - я погиб!.. У фантазера и мечтателя Семена Панталыкина была манера - преувеличивать все события, все жизненные явления и, вообще, смотреть на вещи чрезвычайно мрачно.

Встречал ли он мальчика больше себя ростом, мизантропического сурового мальчика обычного типа, который, выдвинув вперед плечо и правую ногу и оглядевшись - нет ли кого поблизости, - ехидно спрашивал: "Ты чего задаешься, говядина несчастная?", - Семен Панталыкин бледнел и, видя уже своими духовными очами призрак витающей над ним смерти, тихо шептал:

- Я погиб.

Вызывал ли его к доске учитель, опрокидывал ли он дома на чистую скатерть стакан с чаем - он всегда говорил сам себе эту похоронную фразу

- Я погиб.

Вся гибель кончалась парой затрещин в первом случае, двойкой - во втором и высылкой из-за чайного стола - в третьем.

Но так внушительно, так мрачно звучала эта похоронная фраза: "Я погиб", - что Семен Панталыкин всюду совал ее.

Фраза, впрочем, была украдена из какого-то романа Майн-Рида, где герои, влезши на дерево по случаю наводнения и ожидая нападения индейцев - с одной стороны и острых когтей притаившегося в листве дерева ягуара - с другой, - все в один голос решили:

- Мы погибли.

Для более точной характеристики их положения необходимо указать, что в воде около дерева плавали кайманы, а одна сторона дерева дымилась, будучи подожженной молнией.

* * *

Приблизительно в таком же положении чувствовал себя Панталыкин Семен, когда ему не только подсунули чрезвычайно трудную задачу, но еще дали на решение её всего-на-всё двадцать минут.

Задача была следующая:

"Два крестьянина вышли одновременно из пункта А в пункт Б, при чем один из них делал в час четыре версты, а другой пять. Спрашивается, насколько один крестьянин придет раньше другого в пункт Б, если второй вышел позже первого на четверть часа, а от пункта А до пункта Б такое же расстояние в верстах, - сколько получится, если два виноторговца продали третьему такое количество бочек вина, которое дало первому прибыли, сто двадцать рублей, второму восемьдесят, а всего бочка вина приносить прибыли сорок рублей".

Прочтя эту задачу, Панталыкин Семен сказал сам себе:

- Такую задачу в двадцать минуть? Я погиб!?

Потеряв минуты три на очинку карандаша и на наиболее точный перегиб листа линованной бумаги, на которой он собирался развернуть свои "математические способности", - Панталыкин Семен сделал над собой усилие и погрузился в обдумывание задачи.

Бедный Панталыкин Семен! Ему дали отвлеченную математическую задачу в то время, как он сам, целиком, весь, с головой и ногами, жил только в конкретных образах, не постигая своим майн-ридовским умом ничего абстрактного.

Первым долгом ему пришла в голову мысль:

- Что это за крестьяне такие: "первый" и "второй"? Эта сухая номенклатура ничего не говорит ни его уму, ни его сердцу. Неужели нельзя было назвать крестьян простыми человеческими именами?

Конечно, Иваном или Василием их можно и не называть (инстинктивно он чувствовал прозаичность, будничность этих имен), но почему бы их не окрестить - одного Вильямом, другого Рудольфом.

И сразу же, как только Панталыкин перекрестить "первого" и "второго" в Рудольфа и Вильяма, оба сделались ему понятными и близкими. Он уже видел умственным взором белую полоску от шляпы, выделявшуюся на лбу Вильяма, лицо которого загорело от жгучих лучей солнца… А Рудольф представлялся ему широкоплечим мужественным человеком, одетым в синие парусиновые штаны и кожаную куртку из меха речного бобра.

И вот - шагают они оба, один на четверть часа впереди другого…

Панталыкину пришел на ум такой вопрос:

- Знакомы ли они друг с другом, эти два мужественных пешехода? Вероятно, знакомы, если попали в одну и ту же задачу… Но если знакомы - почему они не сговорились идти вместе? Вместе, конечно, веселее, а что один делает в час на версту больше другого, то это вздор - более быстрый мог бы деликатно понемногу сдерживать свои широкие шаги, а медлительный мог бы и прибавить немного шагу. Кроме того, и безопаснее вдвоем идти - разбойники ли нападут или дикий зверь…

Возник еще один интересный вопрос:

- Были у них ружья или нет?

Пускаясь в дорогу, лучше всего захватить ружья, которые даже в пункт Б могли бы пригодиться, в случае нападения городских бандитов - отрепья глухих кварталов.

Впрочем, может быть, пункт Б - маленький городок, где нет бандитов?…

Вот опять тоже - написали: пункт А, пункт Б… Что это за названия? Панталыкин Семен никак не может представить себе городов или сел, в которых живут, борются и страдают люди, - под сухими бездушными литерами. Почему не назвать один город Санта-Фе, а другой - Мельбурном?

И едва только пункт А получил название Санта-Фе, а пункт Б быль преобразован в столицу Австралии, - как оба города сделались понятными и ясными… Улицы сразу застроились домами причудливой экзотической архитектуры, из труб пошел дым, по тротуарам за двигались люди, а по мостовым забегали лошади, неся на своих спинах всадников - диких, приехавших в город за боевыми припасами, вакеро и испанцев, владельцев далеких гациенд…

Вот в какой город стремились оба пешехода - Рудольф и Вильям…

Очень жаль, что в задаче не упомянута цель их путешествия? Что случилось такое, что заставило их бросить свои дома и спешить, сломя голову, в этот страшный, наполненный пьяницами, карточными игроками и убийцами, Санта-Фе?

 И еще - интересный вопрос: почему Рудольф и Вильям не воспользовались лошадьми, а пошли пешком? Хотели ли они идти по следам, оставленным кавалькадой гверильясов, или просто прошлой ночью у их лошадей таинственным незнакомцем были перерезаны поджилки, дабы они не могли его преследовать, - его, знавшего тайну бриллиантов Красного Носорога?…

Всё это очень странно… То, что Рудольф вышел на четверть часа позже Вильяма, доказывает, что этот честный скваттер не особенно доверял Вильяму и в данном случае решил просто проследить этого сорви голову, к которому вот уже три дня под ряд пробирается ночью на взмыленной лошади креол в плаще.

…Подперев ручонкой, измазанной в мелу и чернилах, свою буйную, мечтательную, отуманенную образами, голову - сидит Панталыкин Семен.

И постепенно вся задача, весь её тайный смысл вырисовывается в его мозгу.

* * *

Задача:

…Солнце еще не успело позолотить верхушек тамариндовых деревьев, еще яркие тропические птицы дремали в своих гнездах, еще черные лебеди не выплывали из зарослей австралийской кувшинки и желто цвета, - когда Вильям Блокер, головорез, наводивший панику на всё побережье Симпсон-Крика, крадучись шел по еле заметной лесной тропинке… Делал он только четыре версты в час - более быстрой ходьбе мешала больная нога, подстреленная вчера его таинственным недругом, спрятавшимся за стволом широколиственной магнолии.

- Каррамба! - бормотал Вильям. - Если бы у старого Биля была сейчас его лошаденка… Но… пусть меня разорвет, если я не найду негодяя, подрезавшего ей поджилки. Не пройдет и трех лун!

А сзади него в это время крался, припадая к земле, скваттер Рудольф Каутерс, и его мужественные брови мрачно хмурились, когда он рассматривал, припав к земле, след сапога Вильяма, отчетливо отпечатанный на влажной траве австралийского леса.

- Я бы мог делать и пять верст в час (кстати, почему не "миль" или "ярдов?"), - шептал скваттер, - но я хочу выследить эту старую лисицу.

А Блокер уже услышал сзади себя шорох и, прыгнув за дерево, оказавшееся эвкалиптом, притаился…

Увидев ползшего по трав Рудольфа, он приложился и выстрелил.

И, схватившись рукой за грудь, перевернулся честный скваттер.

- Хо-хо! - захохотал Вильям. - Меткий выстрел. День не пропал даром, и старый Биль доволен собой…

* * *

- Ну, двадцать минуть прошло, - раздался, как гром в ясный погожий день, голос учителя арифметики. - Ну что, все решили? Ну, ты, Панталыкин Семен, покажи: какой из крестьян первый пришел в пункт Б.

И чуть не сказал бедный Панталыкин, что, конечно, в Санта-Фе первым пришел негодяй Блокер, потому что скваттер Каутерс лежит с простреленной грудью и предсмертной мукой на лице, лежит, одинокий в пустыне, в тени ядовитого австралийского "змеиного дерева"!..

Но ничего этого не сказал он. Прохрипел только: "не решил… не успел…".

И тут же увидел, как жирная двойка ехидной гадюкой зазмеилась в журнальной клеточке против его фамилии.

- Я погиб, - прошептал Панталыкин Семен. - На второй год остаюсь в классе. Отец выдерет, ружья не получу, "Вокруг Света" мама не выпишет…

И представилось Панталыкину, что сидит он на развалине "змеиного дерева"… Внизу бушует разлившаяся после дождя вода, в воде щелкают зубами кайманы, а в густой листве прячется ягуар, который скоро прыгнет на него, потому что огонь, охвативший дерево, уже подбирается к разъяренному зверю…

Я погиб!

Актриса

Один из поклонников драматической актрисы Синекудровой однажды, исчерпав все темы салонных разговоров, спросил ее:

- А откуда вы родом, Марья Николаевна?

- Ах, вы не поверите, - оживилась Марья Николаевна, заламывая руки за голову. - Из Калиткина! Ни более, ни менее… Есть такой городок в Юго Западном крае… Верст четыреста отсюда. Ах, мой милый, милый Калиткин!

Вид у Марьи Николаевны был умиленный.

- Господи! Вот вспомнила я о нем - и сладко сжалось мое сердце… Девочкой пятнадцати лет уехала я оттуда и вот уже не была там лет двадц… что я, дура, говорю!.. Лет двенадцать не была я в этом милом городишке. Да. Или десять.

- Большой город? - спросил поклонник. В связи с этим вопросом он поцеловал и погладил руку Марьи Николаевны…

- Нет, крошечный… Вот такой…

- Уехали вы оттуда маленькой девочкой, - задумчиво сказал поклонник, прикладываясь губами, в связи с этим замечанием, к розовому, как лепесток цветка, локтю Марьи Николаевны. - Уехали маленькой девочкой, а приедете большой, взрослой женщиной.

Это замечание поразило Марью Николаевну.

- А ведь действительно! Уехала маленькой, а приеду большой…

- Если соберетесь ехать, возьмите и меня. И я вспомню с вами ваше детство.

И, как солидная казенная бумага скрепляется печатью, - так и поклонник подкрепил свой совет поцелуем в плечо.

- Оставьте! На нас смотрят. Чего же я ни с того, ни с сего туда поеду?…

- А вы там спектакль дайте. Как раз на будущей неделе ваш театр сдается на три дня под гастроли итальянской оперы - и вы свободны. Идея, а? Подумайте, какой шум будет в этом Калиткине! - "Известная драматическая артистка Синекудрова, уроженка нашего города - дает только один спектакль".

При слове "уроженка" поклонник поцеловал ладонь Марьи Николаевны, чем в достаточной мере подчеркнул многозначительность этого слова.

- Да с кем же я спектакль устрою?

- Господи! Да с товарищами же! Ведь они тоже свободны.

- Калиткин, Калиткин, милый мой городишка… - умиленно прошептала Марья Николаевна. - Я, кажется, на старости лет становлюсь сентиментальной. Разве поехать?

- О, солнце мое! И я с вами!!

И впервые, вероятно, за всё время существования солнечной системы, с солнцем было поступлено так фамильярно: солнце было поцеловано в сгиб руки, у локтя.

В пути было чрезвычайно весело: чувствовалось, что это не деловая поездка, а приятный шумный пикник. И весь вагон был наполнен пением, смехом и визгом.

Одна Марья Николаевна, по мер приближения к Калиткину, делалась всё тише, просветленнее и как-то кротко-самоуглубленнее.

Она всем ласково улыбалась и чувствовала себя, при этом, маленькой десятилетней девочкой.

- О, как я вас понимаю, - шептал ей увязавшийся-таки за всеми в поездку поклонник. - Вы себя должны чувствовать девочкой.

В связи с этим он чмокнул ее в плечо.

- Оставьте, смотрят, - лениво отмахнулась Марья Николаевна, - Так вы же чувствуете себя маленькой девочкой, а детей можно целовать.

Видно было, что этот шустрый поклонник знал тысячу разных уверток, и уж его бы на этой почве Марья Николаевна никогда не переспорила.

- Всё-таки… нельзя же так целоваться. Что подумают актеры!

- Актеры сейчас едят ветчину с горчицей, а когда актеры едят ветчину с горчицей - они не думают.

- Ну, разве что. И откуда вы всё это так хорошо знаете?…

Приехали около трех часов дня. Кое-кто бросился к извозчикам, но Марья Николаевна запротестовала.

- Нет, нет! Багаж пусть отвезут в гостиницу, а мы пойдем пешком. Так приятно окунуться в детство.

- И мне тоже, - сказал приютившийся сбоку поклонник. - И я тоже хочу окунуться.

Сделал он это так: поцеловал руки Марьи Николаевны.

И все - числом восемь человек - побрели пешком.

Шли сзади Марьи Николаевны, из уважения к ней немного сосредоточенные, - из уважения к ней сдерживая веселье и вежливо осматривая маленькие покосившиеся домишки.

- Смотрите! - сказала поклоннику Марья Николаевна. - Вот на этой улице я покупала сладкие рожки. Знаете, что это такое? Рожки… Тут они были особенно сладкие.

- Неужели? - удивился поклонник и, как парень не промах, прижал локоть Марьи Николаевны к своему.

- А вот здесь меня один мальчишка, когда я шла из училища, камнем в ногу ударил.

- Какой подлец, - проревел поклонник. - Экие канальи! Вешать их мало! А? Как вам нравится! Камнем в ногу! Ну, попался бы он мне…

- Да, да… Мне тогда было лет десять. Я еще, помню, остановилась у этого домика и - плачу, плачу, плачу, а какой-то лавочник вышел, дал мне две мармеладины и успокоил меня.

Поклонник задрожал от восхищения.

- Какой симпатичный лавочник! Смотрите-ка! Приласкал мое милое солнышко! С каким бы удовольствием я пожал ему руку, этому честному торговцу.

- Ну, где там… Он уже, наверное, умер.

- Царство же ему небесное! - прошептал поклонник, благоговейно целуя руку Марьи Николаевны.

- А это вот домик, где, кажется, жил наш дьякон. Смотрите-ка!

- Ага… Да, да. Действительно. Хороший домик. Ишь ты, какая труба!.. И дым идет. Очень мило.

- Я всё боялась тут ходить. По этой улице бродила какая-то полоумная нищенка, всё прыгала на одной ноге и грозила мне пальцем.

- А? Как это вам понравится! - возмущенно пожал плечами поклонник. - Вот она, наша полиция! Взятки брать мастерица, а что нищенство у неё под самым носом развернулось пышным махровым цветком - на это ей наплевать. Эх, режим!

На лице его было написано страдание.

Вышли на какую-то крохотную площадь, посредине которой сверкала еще не совсем просохшая после дождя лужа. Площадь была окружена маленькими каменными и деревянными домиками с зелеными ставнями, белыми занавесочками на окнах и горшками красных и розовых цветов на подоконниках.

Толстая женщина, положив маленького мальчишку к себе на колено, награждала его методическими шлепками.

Мальчишка, увидя показавшееся на площади пышное общество, открыл широко глаза, впился ими в актеров и совсем позабыл, что ему нужно реветь.

- Ах, не наказывайте этого милого мальчика, - сказала Марья Николаевна. - Он такой хорошенький. Как тебя зовут.

- Епишкой, - ответил мальчик, воткнув в рот палец не первой свежести.

- На тебе, Епиша, гривенничек. Купи себе леденцов!

- Очень милый мальчуган.

По своей привычке отражать все чувства и переживания Марьи Николаевны в чудовищно преувеличенном вид, её поклонник выдвинулся и тут.

- Очаровательный мальчик! Прямо-таки, замечательный, - в экстазе вскричал поклонник.

- Никогда я не встречал таких интересных детей. На тебе, дорогое дитя, три рубля! Купи себе леденчиков.

Марья Николаевна отошла от всех и остановилась в сладкой задумчивости перед кирпичным одноэтажным домиком с красными покосившимися воротами и крохотной калиточкой.

- Вот он, - прошептала она подоспевшему к ней юркому поклоннику, опираясь на его плечо. - Вот место моих детских игр и забав… Вот на этой калитке я любила кататься, схватившись за щеколду. Калитка скрипела, а мне казалось, что это какая-то рыжая птица, я срывалась и бросалась к этой кузнице, которая была излюбленным местом наших сборищ. Мы любили сидеть тут, вот на этих палках… Как они называются? К которым еще лошадей привязывают…

- Коновязь?

- Не знаю, право… Так вот… И кузнец был черный, грубый и всегда кричать нам: "Эх, поджарю я вас, чертенят!" Но только мы его не боялись, потому что он был добрый.

- Гм! - сказал поклонник, - прямо-таки это поразительно.

- А вот это колодец, видите? Я чуть в него не свалилась однажды. Хотела плюнуть в него, перевесилась и… Ах! А вот это - смотрите-ка! В этом домик жила моя подруга Таша Тягина. Боже мой! Ах, мне плакать хочется… Всё, всё тут, как было… И эта будочка, где квас продают - в стене, и эта деревья. Смотрите-ка, я лазила иногда к Таше через этот забор, когда ее наказывали. Видите, в саду там белая постройка - это баня. Ее в баню запирали, а я к ней лазила. Ее родители строго держали.

- Ах, какие мерзавцы! - ахнул старательный, готовый на всё, поклонник. - Повесить их мало! Коле совать таких изуверов.

- Что вы! Они были хорошие люди. И крыльцо таким же осталось!.. Я помню, мы однажды свалились с него вместе с Ташей, и я ударилась виском о такую металлическую штуку, которой с подошв грязь счищают. Видите - вот эта штука до сих пор… И даже грязь на ней засохшая… Милая грязь! А вон - то домик околоточного. Мы его очень боялись, потому что он пьяных бил. А в комнатах у него масса птиц.

- А что, если эта милая, эта очаровательная ваша подруга Таша - еще здесь? - спросил поклонник. - Нельзя ли узнать? Я бы крепко поблагодарил ее за дружбу, которую она питала к вам.

- А это хорошо, знаете! - загорелась Марья Николаевна. - Господи! Это было бы такое счастье.

В это время сгорбленный седой старик показался на крыльце домика, перед которым столпились актеры.

- Вот он, - зашептала Марья Николаевна, хватая поклонника за руку. - Как он постарел. А вот из ворот вышел их работник Веденей. Вот я сейчас его спрошу. Эй, Веденей, милый! Узнаешь ты меня?

Чернобородый Веденей подошел ближе и сказал:

- Чего извольте? А я не Веденей даже.

- Что ты говоришь! Не могла же я забыть твоего имени. Еще ты нас с Ташей на лошади катал.

- Никак нет.

Сгорбленный старик, ковыляя, уже спустился с крыльца и подошел к компании.

- Что им угодно? Чего вы, господа, спрашиваете?

- Николай Егорыч! Вы меня узнаете?

- Простите, вы ошиблись! Я не Николай Егорыч. Извините-с. Я Матвеев-с. Парамон Ильич. Извините!

- Да позвольте! Гм… Странно. Вы, значить, этот дом перекупили у Тягиных?…

- Ничего я не перекупал… Сам-с, простите, по строил.

- Гм! Давно?

- Сорок пять лет-с уже тому.

- Ничего не понимаю! А вы Козяхиных помните? Ваших соседей!.. А? Это моя настоящая фамилия.

- Никаких Козяхиных не знаю, - сказал старик с некоторой даже обидой в голос. - Даром изволите говорить. Занапрасно.

- Ах, ты. Господи! Ведь моего отца вся Мельничная улица знала. Вот, в этом красном домике… Господи. Ведь это всё мое детство!..

- Может-с быть, может-с быть. А только это не Мельничная улица, а Малая Слободская.

- Не понимаю, - растерялась Марья Николаевна… - Неужели? И вы всё время жили в Калитине?

- Никогда-с, сударыня, там не был. Оно хотя Калитин от нашего Сосногорска и в семидесяти верстах - а не случалось бывать.

- Так этот город - не Калитин? - спросил комик.

- Сосногорск, извините… Так уж он у нас и обозначать: Сосногорск. Рановато, сударыня, с поезда слезли. Еще часа два до Калитина.

Все постояли с минуту и потом, повернувшись, пошли к вокзалу. Молчали.

Тысяча первая история о замерзающем мальчике

Был вечер кануна Рождества.

Холод всё усиливался, и ветер дул грубыми бессистемными порывами, морозя нос, щеки и всё, что беззаботный прохожий беззаботно выставлял наружу…

А наверху, над крышами многоэтажных домов, ветер совсем сбесился: он выл, прыгал с крыши на крышу, забирался в дымовые трубы и с новой силой обрушивался вниз.

Беллетрист Вздохов и художник Полторакин бодро шагали по покрытому снегом тротуару, закутанные в теплые шубы.

Оба спешили на елку, устроенную издателем газеты, Сидяевым, оба предвкушали теплую гостиную, сверкающую елку, щебетание детей и тихий смех девушек.

А мороз крепчал.

- Ужасно трудно писать рождественские рассказы, - пробормотал, отвечая сам на какие-то свои мысли, Вздохов. - Пишешь, пишешь - и обязательно или в банальщину ударишься, или таких ужасов накрутишь, что и самому стыдно…

Он приостановился и обернулся к впадине неосвещенного, полузанесенного липким снегом, подъезда.

- Гляди-ка! Что это там?

Приятели приблизились к подъезду и разглядели у дверей чью-то маленькую скорчившуюся фигурку.

- Что это он там?

- Эй, мальчик, как тебя! Что ты тут делаешь?

Тихий плач был им ответом.

Потом лохмотья зашевелились, показалась скрючившаяся от холода красная ручонка, и заплаканное худое лицо мальчика лет девяти обернулось к ним.

- Хол… ло … дддно, - стуча зубами, сказал малютка.

- Экие у него лохмотья, - сочувственно прошептал Полторакин.

Вздохов с задумчивым выражением лица склонился над мальчиком.

Внимательно осмотрел его…

- Полторакин! У нас сегодня какой день-то?

- Сочельник.

- Та-ак. Значить, вечер перед Рождеством?

- Очевидно.

- Так, знаешь, что это такое?

Он носком своего мехового ботика указал на скорчившуюся фигурку.

- Ну?

- Это, - торжественно сказал Вздохов, - замерзающий мальчик!

- Я думаю! Об этом не может быть двух мнений.

- Это, - торжественнее повторил Вздохов, - знаменитый замерзающий в Рождественскую ночь мальчик!! Наконец-то, я увидел тебя воочию, замерзающий мальчик!!..

Оба, наклонившись над ребенком, внимательно его осматривали.

- Да, да! Не может быть сомнений: самый настоящий замерзающий мальчик… И по календарю - нет никакой ошибки. Календарь показывает Рождество.

- Постой, Полторакин… Взгляни-ка на окна фасада. Нет ли здесь где-нибудь зажженной елки?

- Есть! Второй этаж, четвертое, пятое и шестое окна.

Полторакин бросил взгляд на освещенные окна.

- Так. Значить, всё в порядке!

- А что в порядке

- Замерзает у окон с елкой. По шаблону. Странно, - прошептал Вздохов, не слушая его. - Сколько раз читал об этих мальчиках, писал, потом даже сочинял иронический фельетон насчет злоупотребления рождественскими мальчиками. А вижу его в первый раз.

- Ох, эти уж рождественские мальчики, - поморщился Полторакин. - Действительно, стоить только развернуть номер рождественского издания, чтобы непременно наткнуться на этого мальчика в той или другой форме.

- А теперь, в последнее время, стало даже еще хуже, - возразил Вздохов компетентным тоном. - Теперь стали писать юморески и сатиры на увлечение рождественскими мальчиками, и смеялись эти шутники так усердно, что и этот сюжет затаскали.

- Действительно! - улыбнулся Полторакин. - Скажи мы, что нам сегодня, в вечер под Рождество, встретился замерзающий у неосвещенного подъезда мальчик - да ведь нам в глаза рассмеются.

- Вышутят.

- Замахают на нас руками!

- Пожмут плечами!!

- Назовут пошляками.

- А, действительно, какой ужас - банальщина! Ведь вот перед нами настоящий живой…

- Вернее, полуживой!

- Полуживой рождественский мальчик. "Замерзающий мальчик!" Какая в этом образе для литературно изысканного вкуса пошлость! Даже во рту кисло.

- И вот ты возьми: может быть, если бы мы были простыми мужиками или рабочими, которые даже не слыхали о рождественских рассказах, - мы бы подобрали его, обогрели, накормили и, пожалуй, елочку ему соорудили. На тебе, мил человек! Получай удовольствие! А завтра бы проснулся он чистенький, в теплой постельке, и над ним бы склонилось добродушное скуластое лицо бородача-рабочего, который неуклюже пощекотал бы его грубым мозолистым пальцем.

Полторакин насмешливо взглянул на говорившего Вздохова.

- Ого! Импровизация. На тему о замерзавшем и спасенном мальчике?!

- Фу, ты! Действительно, - смущенно рассмеялся Вздохов. - "Сюжетец"! А ты знаешь - я всё могу простить человеку, но не тривиальность! Но не пошлость! Но не шаблон! Пойдем.

- Постой, - несмело остановил его Полторакин, поглядывая на забившегося в угол мальчика. - Не ужели оставить его так? А, может, отвести его куда нибудь?… Обогреть, что ли?… Покормить?… Переодеть, что ли?..

- Так, так, - поморщился Вздохов, будто кто нибудь скрипнул гвоздем по тарелке. - Так, так…

А завтра малютка проснется в теплой постельке, и над ним склонится твое бородатое лицо, и указательный палец неуклюже потянется к подбородку рождественского мальчика, с целью пощекотать оный… "Сюжетец"!..

- Экий ты яд, - пожал сконфуженно плечами художник. - Ну, в таком случае, пойдем.

- То-то. Да! Так о чем я тебе говорил? - О сюжетах же.

- Ну, вот. И имей в виду, что сюжет рассказа такая вещь, которую…

Голоса разговаривающих замолкли в отдалении. Мальчик в углу подъезда тоже замолк. Постепенно его темную фигуру совершенно занесло белым снегом.

И замерз он так, совсем замерз, не подозревая даже, что это - затасканный сюжет.   
 
* * *
Ты читал(а) рассказы Аркадия Аверченко из сборника О хороших, в сущности, людях.
В основном Аверченко писал в жанре сатиры и юмора.
 Много лет прошло, а мы продолжаем улыбаться, когда читаем смешные и остроумные рассказы Аверченко.
Аркадий Аверченко - писатель, редактор журнала Сатирикон; в творчестве ему было подвластно все: от иронии до сатиры и сарказма, от юмористических историй до политических памфлетов.
На наших страницах собраны, все рассказы и произведения Аркадия Аверченко (содержание слева), тексты которых ты всегда можешь читать онлайн.

Спасибо за чтение!

.................................
© Copyright: Аверченко Аркадий

 


 

   

 
  Читать рассказы и произведения Аркадия Аверченко онлайн - классика юмора сатиры: arkadiy t averchenko.