на главную
 содержание:
 
Для выздоравливающих
Три визита
Зеркальная душа
Сильные и слабые
Ложное самолюбие
Слепцы
Волчья шуба
Экономия
Мотыльки на свечке
По велению сердца
Опора порядка
Волга
Роскошная жизнь
Святые души
Скептик
Участок
Ничтожная личность
Фабрикант
Алло
Равновесие
Призраки любви
Юмор для дураков
Мопассан

Мексиканец
Женщина в ресторане
Сила красноречия
Экзаменационная
Новогодний тост
Дебютанты
О шпаргалке
Смерть охотника
Смерч
Чёрные дни
Один город
Весёлый старик
Мать
Что им нужно
С корнем
Витязи
Быт
Под лучом смысла
 
История болезни
Русская история
Робинзоны
Бедствие
Невозможное
Путаница
Американцы
Проклятье
Воспоминания о Чехове
Неизлечимые
Без почвы
Мозаика
Четверо
Лекарство
Ложь
Поэт
Лентяй
Специалист
Двойник
Два мира
Еврейский анекдот
Нервы
Большое сердце
Апостол
Душевная драма
Рыцарь индустрии
Страшный человек
Загадка природы
Тайна
Дружба
Граф Калиостро
Незаметный подвиг
Сухая масленица
Магнит
Жена
Два преступления
В зеленой комнате
Анекдоты из жизни
Вино
Аргонавты
Аверченко биография
   
Дебютант
Сплетня
Измена
Друг
Новоселье
Первый дебют
Пьяный
Настоящие парни
Солидное предприятие
В ресторане
Виньетки
Дуэль
Наследственность
Двуличный мальчишка
Чад
Язык
Горничная
Я и мой дядя
Дураки
Мокрица
Граждане
Революционер
Животное
Призвание
Новая история
Сатириконцы
       
классика юмор сатира:

 
хармс  рассказы 10
хармс  рассказы 20
хармс  рассказы 30
хармс  рассказы 40
хармс  рассказы 50
хармс  рассказы 60
хармс  рассказы 70
хармс  рассказы 80
хармс  рассказы 90
хармс  рассказы100
хармс  анекдоты
вся проза хармса:
 1      3    4

 
рассказы Зощенко:
 20   40   60   80  100
 
120  140  160  180  200
 
220  240  260  280  300
 
320  340  360  380  400

     
АВЕРЧЕНКО  рассказы
ТЭФФИ      рассказы
ДОРОШЕВИЧ  рассказы
С ЧЁРНЫЙ   рассказы
Д ХАРМС    сборник1
Д ХАРМС    сборник2
ЗОЩЕНКО    сборник
 
Сатирикон история 1
Сатирикон история 2
 
О ГЕНРИ  рассказы 1
О ГЕНРИ  рассказы 2
О ГЕНРИ  рассказы 3
О ГЕНРИ  рассказы 4
О ГЕНРИ  рассказы 5
   
А ЧЕХОВ  рассказы 1
А ЧЕХОВ  рассказы 2
А ЧЕХОВ  рассказы 3
А ЧЕХОВ  рассказы 4
     
сборник рассказов 1
сборник рассказов 2
сборник рассказов 3
сборник рассказов 4
сборник рассказов 5
сборник рассказов 6
 
М Зощенко  детям
Д Хармс    детям
С Чёрный   детям
рассказы детям 1
рассказы детям 2
      

Аверченко Аркадий рассказы: С корнем. Чувствительный Глыбович. Замечательный человек 

 
 тексты рассказов из "юмористической библиотеки Сатирикона" (1914)
 
С корнем

I

- Удивительная женщина! - прошептал Туркин. - Я ее иногда даже боюсь.

- Почему боишься?

- Бог ее знает почему. В ней есть что-то нездешнее.

- Где она?

- Вон, видишь… На диване комочек. В ней есть что-то грешное, экзотическое - это стручковый перец, но формы какой-то странной… необычной.

- Нездешней? - спросил Потылицын.

- Нездешней. Пойдем, я вас познакомлю. Она тобой интересовалась. Спрашивала.

Туркин схватил Потылицына под руку и, лавируя между группами гостей, подтащил его к пестрому комочку, свернувшемуся в углу дивана.

Комочек звякнул, развернулся, и рука, закованная в полсотни колец и десяток браслетов, поднялась, как змея, из целой тучи шелка и кружев.

- Айя! - сказал Туркин. - Я привел тебе моего друга, Потылицына. Ты, Потылицын, не удивляйся, что мы с Айей на "ты" - она всех просит называть ее так. Айя стоит за простоту.

Даже при самом поверхностном взгляде на Айю этого нельзя было сказать: невероятно странную прическу, сооруженную из волос, падавших на глаза, обхватывал золотой обруч, белое лицо и красные губы сверкали в этой чудовищной рамке, как кусок сахара, политый кровью. Нельзя сказать, чтобы на этой Айе было надето простое человеческое платье: просто она была обшита несколькими кусками газа терракотового цвета и окована с ног до головы золотыми цепочками, привесками и браслетами - браслеты на руках, браслеты на ногах, ожерелье в виде браслета - на шее. А от браслета на руке шли тоненькие цепочки, придерживавшие кольца на пальцах, так что вся рука была скована хрупкими кандалами.

При каждом движении Айя вся тихонько позвякивала и шелестела.

- Знакомьтесь со мной, - сказала Айя. - Вас зовут, я знаю - Потылицын, а меня Айя. Думаю, что через час мы будем на "ты". Так проще.

- Айя… - нерешительно сказал Потылицын. - Айя… А дальше как, по отечеству?..

- Никак. Просто Айя.

Айя взяла руку Потылицына, осмотрела ладонь этой руки и уверенно сказала:

- Мы с вами где-то встречались. Вы помните?

- Нет… кажется, не помню. Не встречались.

- Встречались, - уверенно сказала Айя. - В Египте.

- В Египте? Да я там никогда не был.

- О… будто это так важно - не были! Мы с вами все-таки встречались, - капризно протянула Айя. - Не теперь, так раньше.

- Да я и раньше там не был.

- Раньше? Откуда вы знаете, что было раньше… когда не было смокингов и автомобилей. Вы ведь нездешний.

- Да, я сам с юга. Родители мои…

- Вы нездешний! У вас нечеловеческое выражение глаз. Может быть, вы когда-нибудь были ящерицей.

- Может быть, - нерешительно сказал Потылицын. - Мне об этом неизвестно.

- Дайте-ка еще раз вашу руку, - сказала Айя. - У вас на душе есть преступление.

- Что вы! Да я…

- Тссс… Не надо быть таким шумным. Посидим помолчим.

Эта просьба относилась, очевидно, только к Потылицыну, потому что Айя позвякала с минуту и, усевшись поудобнее, сказала:

- Что бы вы сделали, если бы были королем всего мира?

"Повесил бы тебя", - подумал Потылицын, а вслух сказал:

- Что бы я сделал? Не знаю. Особенного тут ничего не сделаешь.

- А если бы я была королевой, - приказала бы уничтожить все часы на земном шаре. Часы - это господа, мы - рабы, и мы стонем под их игом. Тик-так, тик-так! Прислушайтесь - это свист бича.

- Ну уничтожили бы вы часы, а дни остались бы. День сменяется ночью - те же часы.

- В моем королевстве была бы абсолютная ночь. Мы жили бы под землей и уничтожили бы время. Нет времени - и мы бессмертны. Из всего моего королевства я бы сделала бесконечный темный коридор.

"Пожалуй, сделай тебя королевой, - подумал Потылицын, - ты еще и не такую штуку выкинешь… С тебя станется".

А Айя в это время говорила задумчиво и трогательно:

- Ах, я так понимаю римских цезарей. Ванна из свежей человеческой крови утром - это запас нескольких жизней на целый день! Возрождение через смерть прекрасных молодых детей… Розовый огонь на свежем сером пепле…

- Где ваш муж служил? - нервно спросил Потылицын.

- Директор металлургического общест… Ах, мой муж! Иногда я слышу около себя шелест - это он издали думает обо мне.

- Нездешний шелест? - спросил Потылицын.

- Да… Нездешний. Это вы очень хорошо сказали. Шелест… Выродившийся гром, раб, сверженный с небес и закованный в шелковые оковы. Вы никогда не были убиты молнией?

Потылицын украдкой пожал плечами и уверенно признался:

- Был.

- Как это хорошо! Быть убитым молнией - это небесная смерть. Рана в борьбе с небесным Воином.

II

Потылицын потер ладони одна о другую, взглянул на Айю и заметил будто вскользь:

- Вы были когда-то женой вождя негритянского племени?

- Почему? - спросила Айя умирающим шепотом.

- Потому что вы серая. Вы под пеплом… даже сейчас. Я уверен, вы родились от Вулкана. Вышли из кратера вместе с пеплом.

- Ах, - сказала Айя, - вы, пожалуй, правы больше чем нужно. Не нужно быть правым. Кратер…

- А когда вы смеетесь, - заметил деловито Потылицын, - вы напоминаете самку суслика.

- Суслик смеется перед опасностью, - покачала головой, позвякивая, Айя.

- Да и после смерти. У вас прекрасные глаза, Айя. В особенности левый.

- Мой левый глаз знает больше.

- Да! Знание, умерщвляя, украшает. Я вспомнил! Мы с вами виделись не в Египте, а у истоков Замбези. Вы пили воду, стоя передними ногами в реке.

- Я была оленем?

- Да. Антилопа-гну. Жвачное, однокопытное. И, зацепившись хвостом за ветку хлебного дерева, смотрел я на вас, раскачиваясь. Верно?

Айя нерешительно взглянула на Потылицына, и в глазах ее можно было прочесть некоторый испуг: будто пришел какой-то похититель и явно хочет обокрасть ее.

- Да, - подтвердила она. - Замбези. Я помню тигра, который любовно смотрел на меня из джунглей…

Потылицын серьезно кивнул головой.

- Да… тигр. Очевидно, он убежал из туземного зверинца, потому что на Замбези они не водятся.

- Вы любите пуму? - смущенно спросила Айя. - Пума и ягуар напоминают льющуюся воду. Их движения водопадны.

- Ниагарны или имартны? - с интересом спросил Потылицын.

- Ах, это все равно. Я когда-нибудь встречу ягуара… Я буду проходить под деревом, и вдруг на меня сверху свалится гибкая злая масса. О, я не буду кричать. Пусть! Пусть мое тело будет исковеркано, облито кровью. Пусть - я зато узнаю мучение. Я скоро встречусь с ягуаром.

- Вы действительно этого хотите? - сурово спросил Потылицын.

- Да, я хочу мучения, побоев. Я поцелую руку ударившему меня мужчине.

- Хорошо. Завтра я буду у вас с визитом и, кстати, завезу вам расписание.

- Чего?.. - удивилась Айя.

- Расписание пароходов, отходящих в Сан-Франциско. Оттуда по железной дороге до Сакраменто и…

- Зачем?

- Затем, что ягуары водятся в Мексике. До Иокогамы вы можете поехать по Сибирской железной дороге. Правда, вагоны не ахти какие и на станциях буфеты отвратительные…

- Ах, что вы такое говорите…

- Да ведь как же! Иначе вы до ягуаров не доберетесь. В Мексике вы их можете найти по дороге от Чигуагуа…

- Милый! Вы мне даете мигрень. Вы слишком реально касаетесь вещей, которые тоньше паутины. Наши ощущения должны быть ирреальными.

- Нездешними?

- Вот именно. Вы очень метко это сказали…

- Вот что, уважаемая Айя, - сказал Потылицын, вставая. - Я хочу иметь с вами серьезный разговор… Но наедине. Можем мы сейчас уйти в кабинет хозяина?

- Да… - колеблясь, согласилась Айя. - Только зачем "вы"? Нужно "ты". "Ты" - это не приближает, а отдаляет. Я хочу отдаления.

- Ладно, ладно. Пойдем.

III

Они вошли в кабинет. Потылицын усадил Айю на оттоманку, притворил дверь и уселся рядом.

- Вот что, моя милая. Как тебя зовут?

- Айя. Это звучит как падение снега.

- Моя милая! Если ты будешь ломаться - я тебя поколочу. Ты сама об этом мечтала давеча. Не вздумай кричать - я свалю все на тебя. Меня все хорошо знают как скромного человека, а тебя, вероятно, считают за полусумасшедшую сумасбродку, готовую на всякую глупость. Итак, не ломайся и скажи мне, как тебя зовут? Как твое настоящее имя?

- Вы с ума сошли! - испуганно сказала притихшая Айя. - Меня зовут Екатерина Арсеньевна.

- Вот и прекрасно. Вот что я тебе скажу, Екатерина Арсеньевна: мне тебя смертельно жалко… Как это так можно изломать, исковеркать свой благородный человеческий облик? Как можно себя обвешать какими-то браслетками, цепочками, связать себя так, что к тебе и приступиться страшно. Вспомни, Екатерина Арсеньевна, о своей матери. Как бы она плакала и убивалась, если бы увидела свою дочь в таком горестном, позорном положении. Какой глупец научил тебя этим смешным, нелепым разговорам об Египте, ягуарах и темных коридорах? Милая моя, ты на меня ради Бога не обижайся - ты баба, в сущности, хорошая, умная, а только изломалась превыше головы. К чему это все? Кому это нужно? Дураки, вроде Туркина, удивляются тебе и побаиваются, а умные люди смеются за твоей спиной. Мне тебя смертельно жалко.

То, что я тебе скажу, никто тебе не скажет, даже твой муж. Сними ты с себя все эти побрякушки, колокольчики, начни говорить по-человечески, и ты будешь женщиной, достойной уважения и даже настоящей любви. Дети-то у тебя есть?

- Нету, - со вздохом сказала жена директора.

- Вот то-то и беда. Может, это все от бездетности пошло. Ну, милая, не будь такая печальная, развеселись, махни на все рукой и заживи по-новому. Ей-богу, тебе легче будет, чем тогда, когда нужно измышлять беседы о каких-то темных королевствах, ягуарах, пумах и кровавых ваннах. Вот ты уже и улыбаешься. Молодец! Я ведь говорил, что ты женщина не глупая и чувствуешь даже юмор. Ты на меня не сердишься?

- Вы чудовище, - засмеялась Екатерина Арсеньевна. - Грубое животное.

- Ну миленькая, ну скажи же, ну бросите вы своих ягуаров и египтян, а? Обещаете? Я буду вам самым преданным, хорошим другом. Вы мне очень нравитесь, вообще. Бросите?

- Наш разговор - между нами? - отрывисто спросила она, отвернувшись.

- Конечно. Я завтра зайду к вам, ладно?

- Хорошо… Только чтобы об этом разговоре даже не намекать. Условие?

- Даю слово. Итак, до завтра. Расписания привозить уже не надо?

- Ну-у?! А кто обещал молчать? Чудовище! Кстати, мне эта цепочка ужасно натерла руку. Я сниму эту сбрую, а вы спрячьте ее в карман.

- Ах вы, прелесть моя. Давайте!

Чувствительный Глыбович

I

- Миленький мой, - сказала госпожа Принцева. - Вот уже почти месяц, как мы с тобой признались, что любим друг друга. По-моему, мы должны быть счастливы (я, конечно, и счастлива…), но ты - ты меня беспокоишь! Что с тобой? Ты задумчив, молчалив, часто, сидя в уголку, что-то шепчешь, на вопросы отвечаешь невпопад… Милый! Может быть, ты разлюбил меня?

Может быть, я тебе за один месяц надоела? Или другую встретил? Конечно, если ты меня разлюбил - против этого ничего не поделаешь… сердцу не прикажешь. И я требую только одного - откровенности. Встретил другую - что ж делать… Нужно сказать… Только имей в виду - если это правда, я этого так не оставлю. Слава Богу, серную кислоту еще можно достать, когда хочешь…

Действительно, у Глыбовича было задумчивое, рассеянное лицо и глаза смотрели грустно-грустно не на Принцеву, а куда-то в угол.

Он вздохнул.

- Конечно, то, что ты говоришь о другой женщине, - неправда. Я люблю только тебя, и, может быть, это-то меня и угнетает.

- Угнетает? Почему?

- Скажи, тебе никогда не приходила в голову мысль о твоих детях?

- При чем тут дети?

- Дети - это ангелы на земле. Дети - цветочки алые на сожженной солнцем ниве. У тебя есть два таких прекрасных цветочка…

- Ну и что же?

Чувствительный Глыбович закрыл руками глаза и прошептал:

- Я их люблю, как своих родных детей… Меня пугает их будущее…

- О Боже мой!.. Почему?

- Тебе никогда не приходило в голову - что будет, если твой муж узнает о наших отношениях?

- Что будет? Скандал будет.

- О, - сказал Глыбович со стоном. - Я боюсь другого… Убийства!

- Ты думаешь, он тебя убьет?

- Как ты меня мало знаешь… Стал бы я о себе думать! Не меня… Я боюсь, что безумная карающая рука опустится на тебя!

Госпожа Принцева прижалась к Глыбовичу и спросила то, что, наверное, уже несколько тысяч лет спрашивается в подобных случаях:

- Тебе будет жалко, если я умру?

- О, можешь ли ты спрашивать! Но не забывай, после тебя останутся дети - двое невинных крошек… Что с ними будет? Убийца-отец или пойдет на каторгу, или, в лучшем случае, оправданный, начнет пить, чтобы алкоголем заглушить муки совести и раскаяния… Пьяный, опустившийся, будет приходить он в холодную, нетопленную комнату и будет он колотить и терзать безвинных детей своих. "Папочка, - будут спрашивать они, складывая на груди исхудалые ручонки. - За что ты нас бьешь?" - "Молчите, проклятое отродье", - заревет отец.

Припав к плечу рассказчика, госпожа Принцева тихо плакала.

- А потом он умрет в белой горячке около трепещущих испуганных детей. С ужасом будут взирать они на его искаженное злобой и безумием лицо… Кстати, у него есть что-нибудь в банке?

 - Что?

- Я спрашиваю, у него есть что-нибудь? В процентных бумагах или на текущем счету?

- Что ты! Откуда?.. Мы все проживаем. А почему ты это вдруг спросил?

- Потому что дети в таком случае останутся выброшенными на улицу. Что их ждет? Карманный воришка и падшая женщина.

- О, не говори так! - вскричала госпожа Принцева, хватаясь за голову…

- Вот видишь, - сказал Глыбович, торжественно простирая руку. - Вот что гнетет меня и мучает меня! Имеем ли мы право строить все счастье на трупиках малых сих?

- Что же делать? Боже, что же делать? - ломая руки, вскричала госпожа Принцева. - Где же выход? Слушай… А почему ты думаешь, что он непременно меня убьет?

- Он? Конечно убьет. О, милая моя… Плохо же ты знаешь мужчин, которые любят… Никакие законы и никакие дети их не остановят…

- Значит - что же? Из твоих слов ясно, что мы должны расстаться?

- Боже сохрани! Но я хочу быть уверенным за судьбу твоих детей. Пусть они его дети - все равно, я привязался к ним за этот месяц и люблю, как собственных.

- Но… им все-таки что-нибудь останется! У меня есть бриллианты…

- О, бриллианты! Отец отнимет их и пропьет… Как их застрахуешь от этого?

- Вот что… у меня есть одна старая тетка. Правда, небогатая…

- Она застрахована на случай смерти?

- Кажется, нет.

- Ну, вот видишь. Чем ты застрахована, что у нее нет других родственников? Ну, скажи… Чем ты застрахована?

- Застрахована… - машинально сказала Принцева. - А что, если мне застраховаться?

- Тебе? Гм… Это, пожалуй, идея. Если, конечно, полис завещать детям. Чтобы не узнал только муж об этом…

Долго еще слышался шепот влюбленных в маленьком будуаре госпожи Принцевой.

II

Однажды, когда госпожа Принцева в изящной позе полулежала на кушетке, а сидевший на низенькой скамеечке чувствительный Глыбович осыпал поцелуями ее руки - вошел муж, господин Принцев.

- Извините, - сухо сказал он. - Я, кажется, помешал?

- Нет, ничего, - возразил Глыбович, сохраняя редкое присутствие духа. - Я как раз благодарил Ольгу Николаевну за одно доброе дело, которое она сделала.

- Да? - сказал муж ледяным тоном. - Вот что, господин Глыбович… Мне нужно серьезно поговорить кое о чем с вами. Не пройдете ли вы в мой кабинет?

- О, сделайте одолжение!

Мужчины ушли.

С искаженным ужасом лицом вскочила с кушетки госпожа Принцева и прислушалась. Резкий разговор, ка- кой-то удар, потом выстрел, сдавленный крик и глухое падение тела - чудились ей. Но, нет! В кабинете все было сравнительно тихо.

- Объясняются, - подумала госпожа Принцева и, держась рукой за бешено бьющееся сердце, вышла в столовую к вечернему чаю.

Дверь из столовой вела в кабинет. Оттуда доносился разговор, но слов не было слышно. Долетал только резкий протестующий голос господина Принцева и отрывочные слова Глыбовича: "Вы не правы! Это несправедливо! Если вы о ней не хотите думать, то подумайте хоть о детях!"

- Странно! - подумала госпожа Принцева. - Он о моих детях думает больше, чем обо мне. Вот-то размазня!

Снова прислушалась…

- "Конечно, кто первый умрет, это еще вопрос!"

- "А я вам говорю…"

- "Вы должны допустить, что она женщина молодая!"

- "А мне-то какое дело!"

- "И что семейное счастье вещь очень непрочная"…

Дальше ничего нельзя было разобрать…

Зажгли лампу. Пришли дети - пяти летний Игорь и семилетняя Катя, - предводительствуемые гувернанткой.

Пили чай. Дети уже напились, поблагодарили мать и сели рассматривать картинки. Покончили и с этим делом и уже отправились спать, а господин Принцев все спорил с Глыбовичем о чем-то, то повышая, то понижая голос.

С одной стороны, госпоже Принцевой было приятно, что дело кончилось без шума, выстрелов и убийств, а с другой - тяжелое чувство какой-то неудовлетворенности и обманутого ожидания язвило сердце неверной жены.

Только-то? О, другие мужчины, вступившие в борьбу друг с другом за обладание ею, не поступали бы так, будто бы они, обсуждают какое-то коммерческое предприятие. Или она не такой уж предмет раздора и спора, чтобы из-за нее стрелялись или вступали в единоборство?!

И кончилось тем, что госпожа Принцева с самым жадным любопытством стала прислушиваться - не раздастся ли наконец: "выстрел, подавленный крик и глухой стук падения тела"…

Тогда, может быть, ей бы сделалось легче.

Выстрелов не было.

Вместо этого в десятом часу вечера дверь из кабинета наконец распахнулась и вылетел красный, вспотевший Принцев. Он шатался от усталости и смотрел на все потускневшими глазами.

Глыбович, наоборот, был свеж, как всегда; он вышел корректный, застегнутый на все пуговицы, от чаю отказался, поцеловал хозяйке дома руку, простился с хозяином и, шепнув что-то на ходу гувернантке, исчез.

- Что это у вас за разговоры с Глыбовичем были? - с наружным спокойствием спросила госпожа Принцева, наливая мужу чаю.

- Негодяй он, твой Глыбович, - сурово сказал муж.

Жена вспыхнула.

- Во-первых, что это за "твой", а во-вторых, я прошу с моими знакомыми быть вежливее!

- Знакомый! Хороший знакомый!..

- Я с вами не совсем согласна, - сказала гувернантка, неожиданно вступая в разговор. Господин Глыбович очень милый человек…

- Да-с? Почему же это вы им так очарованы, позвольте осведомиться?

- Он с такой любовью отнесся к моей матушке, которой даже и не знает… Так сочувствовал. Посоветовал мне даже застраховаться, чтобы она не осталась без куска хлеба в случае, если я…

Господин Принцев поднял голову.

- Как?! Он и вас застраховал?!

- Как это так - "и вас"?

- Потому, что он меня тоже сейчас застраховал. Целый час я от него отбивался, но разве от этого чувствительного репейника отделаешься? О детях, о жене такое развел мне, что я чуть не заплакал. Что поделаешь - застраховался. Вообще, знаете, эти агенты по страхованию жизни - такой ужас!

Замечательный человек

I

Однажды я зашел в маленькую, полутемную типографию с целью заказать себе визитные карточки. В конторе типографии находилось двое людей: конторщик и полный, рыжий господин с серьезным, озабоченным лицом.

- Меньше ста штук нельзя, - монотонно говорил конторщик. - Меньше ста штук нельзя. Нельзя меньше ста штук.

- Разве не все равно: сто или шесть штук? Куда мне сто? Мне и шести штук много.

- Шесть штук будут стоить то же, что и сто. Что же за расчет вам? Что же за расчет?.. Вам-то - какой расчет? - спрашивал печально и лениво конторщик.

- Ну ладно! Печатайте сто, только так: пятьдесят штук одного сорта и пятьдесят штук - другого.

- На разной бумаге?

- Нет - я говорю, разного сорта. На одних напечатайте так: "Светлейший князь Иван Иванович Голенищев-Кутузов", а на других просто: "граф Петр Петрович Шувалов". Ну там коронки разные поставьте, вензеля - как полагается.

Я с любопытством смотрел на этого представителя знаменитейшей дворянской русской фамилии и только немного недоумевал в душе: какая же из двух фамилий принадлежала озабоченному господину?

- Будьте добры напечатать мне сотню визитных карточек, - сказал я, приближаясь к конторщику, - моя фамилия - Александр Семенович Пустынский.

Незнакомый господин издал легкий звук, похожий на радостное икание.

- Пустынский?! Вы и есть знаменитый писатель Пустынский?

- Ну уж и знаменитый!.. - сконфузился я. - Так просто… пишу себе.

- Нет, нет! - захлопотал озабоченный господин. - Не оправдывайтесь! Вы - знаменитый писатель. Очень рад познакомиться!

- Вы меня смущаете, - улыбнулся я, пожимая его руку. - А как ваша фамилия: князь Голенищев-Кутузов или граф Шувалов?

- Перетыкин Иван моя фамилия - вот как! Не слышали? У меня еще деда повесили за участие в великой французской революции.

- Вы - Перетыкин?! А зачем же вы такие карточки заказывали?

Мне показалось, что он немного смутился.

- А?.. Это так… Маленькое пари… Шутка… Можно вас проводить? Нам, кажется, по пути?..

Мы вышли из типографии и зашагали по безлюдной улице.

- Пойдем налево, - сказал Перетыкин. - Там народу больше.

Мы свернули на шумный проспект. Навстречу нам шли два господина. Мой новый знакомый схватил меня под руку и почти прокричал на ухо:

- От Леонида Андреева писем давно не получали?

- Я? Почему бы мне получать от него письма? Мы даже не знакомы.

Мы молча зашагали дальше. Навстречу нам показались две дамы.

- Отчего не видел вас во вторник у Лины Кавальери? Она ждала, ждала вас!..

Проходившие дамы, заинтересованные, замедлили шаги и даже повернули в нашу сторону головы. Одна что-то шепнула другой.

- Зачем вы это спрашиваете? - удивился я. - Никогда моя нога не была в ее доме. Может быть, она ждала кого-нибудь другого?..

- Может быть, может быть, - устало, равнодушно пробормотал Перетыкин, но, завидев впереди какого-то знакомого, оживился и громким голосом дружелюбно закричал: - Заходите ко мне когда угодно, Пустынский! Для знаменитого писателя Пустынского у его приятеля Перетыкина всегда найдется место и прибор за столом!

Я стал понимать вздорную, суетную натуру Перетыкина. Перетыкин начинал действовать мне на нервы.

Я промолчал, но он не унимался. Когда мимо нас проходил какой-то генерал с седыми подусниками и красными отворотами пальто, мой новый знакомый приветственно махнул ему рукой и крикнул:

- Здравствуй, Володя! Как поживаешь? Совсем забыл меня, лукавый царедворец!..

Генерал изумленно посмотрел на нас и медленно скрылся за углом.

 - Знакомый! - объяснил Перетыкин. - Зайдем ко мне. У меня есть к вам большая просьба, которую я могу сказать только дома.

- Хорошо. Пожалуй, зайдем. Только - ненадолго, - согласился я с большой неохотой.

II

Он жил в двух комнатах, обставленных нелепо и странно. Одна из них вся была увешана какими-то картинами и фотографическими портретами с автографами.

- Вот мой музей, - сказал Перетыкин, подмигнув на стену. - Все лучшие люди страны дарили меня своим вниманием!..

Действительно, большинство портретов, с наиболее лестными автографами, принадлежало известным, популярным именам.

На портрете Чехова было в углу приписано:



"Человеку, который для меня дороже всех на свете - Ивану Перетыкину, на добрую обо мне, многим ему обязанному, память".

Лина Кавальери написала Перетыкину более легкомысленно:

"Моему amico Джиованни на память о том вакхическом вечере и ночи, о которых буду помнить всю жизнь. Браво, Ваня!"

Немного удивили меня теплые, задушевные автографы на портретах Гоголя и Белинского и привела в решительное недоумение авторская надпись на портрете, изображавшем автора ее в гробу, со сложенными на груди руками.

- Садитесь, - сказал Перетыкин.

Постарался он посадить меня так, чтобы мне в глаза бросилось блюдо с разнообразными визитными карточками, на которых замелькали знакомые имена: Ф. И. Шаляпин, Лев Толстой, Леонид Андреев…

Даже, откуда-то снизу, выглянула скромная карточка с таким текстом:

"Густав Флобер - французский литератор".

Я улыбнулся про себя, вспомнив о "графе Шувалове" и "Светлейшем князе Голенищеве-Кутузове", и спросил:

- Какое же у вас ко мне есть дело?

Он взял с этажерки одну из моих книг и подсунул ее мне:

- Напишите что-нибудь. Такое, знаете: потрогательнее.

- Да зачем вам? Ведь мы с вами еле знакомы - что же я могу написать? Ну, написать вам: "На добрую память"?

Он задумчиво поджал губы.

- Суховато… Вы такое что-нибудь… потеплее.

Я пожал плечами, взял перо и написал на книге:

"Лучшему моему другу и вдохновителю, одному из первых людей, с гениальным проникновением открывших меня, - милому Ване Перетыкину. Пусть он вечно, вечно помнит своего Сашу!"

Он прочел надпись и удовлетворенно потрепал меня по плечу. Потом сел около меня. Я молчал, наблюдая за его ухищрениями, которые видел насквозь. Ухищрения эти состояли в том, что Перетыкин вытягивал левую руку с бриллиантовым кольцом на пальце, обмахивался ею, будто бы изнемогая от жары, клал ее на мое колено, но все это было напрасно.

Я упорно не замечал кольца.

Тогда он сказал, как будто бы думая о чем-то постороннем:

- Плохие времена мы переживаем… Вера в народе стала падать…

- Да, ужасное безобразие!

- Народ не ценит своих святынь… Церкви подвергаются разграблениям… Драгоценные иконы ломаются и расхищаются…

- Да, ужасное безобразие!

- Недавно, например, обокрали икону… Унесли несколько бриллиантов громадной стоимости и величины. Я читал описание: размер бриллиантов приблизительно такой, как у меня на пальце…

- Школы нужны, - перебил я его на совершенно неподходящем для него месте.

Он вздохнул и, подумав немного, кивнул головой.

- Это верно. Нужны школы, а говорят, что денег нет. Как нет денег? Вводите налоги. Можно обложить все, главным образом предметы роскоши. Например, золотые и бриллиантовые вещи. Например, вот это кольцо… Вы знаете, сколько я за него заплат…

- Нет, что там налоги! Главное - режим, - опять перебил я его.

Я насквозь видел все его штуки: он лихорадочно, болезненно стремился похвастаться своим бриллиантовым кольцом, а я все время отбрасывал его на другой путь. Но он был неутомим.

- Вы говорите - режим? Режим, конечно, сыграл свою роль. Одни эти еврейские погромы, когда разорялись самые богатые еврейские фирмы и торговли. Ха-ха! Вы знаете, после погромов было не в редкость встретить на руке босяка вот такое кольцо, а ведь это кольцо, батенька, стоит…

- Босяки здесь ни при чем. Они сами бы…

Он схватил меня за руки и скороговоркой докончил:

- …Стоит две с половиной тысячи! Да-с! Небольшая вещица, а заплочено две с половиной тысячи!! Хе-ха!..

Пришлось подробно рассмотреть кольцо и убедиться в его стоимости.

Перетыкин вынул из кармана золотые часы и стал для чего-то заводить их.

Он упорно хотел, чтобы я заинтересовался этими часами, а я упорно не хотел интересоваться ими. Встал и сказал:

- Пойду. Кстати, каким это образом у вас на фотографическом портрете Пушкина его автограф?..

- Этот? Это я получил от него давно. Когда еще был мальчиком…

- Изумительно! - удивился я. - Да ведь Пушкин уже умер лет семьдесят тому назад.

Призадумавшись, он ответил:

- Да, действительно что-то странное. Впрочем, это, кажется, его сын подарил. Не помню. Давно было. Ну, ничего!

Я еще хотел спросить: как это покойник в гробу, со сложенными руками, мог дарить свои автографы на портретах, изображающих его в этой скорбной, печальной позе, - но не спросил и ушел.

Перетыкин проводил меня до ворот и, увидев проходившую мимо даму с господином, крикнул мне вдогонку:

- Когда будете проезжать Бельгию - привет и поцелуй от меня Метерлинку! До свидания, Пустынский! Напишите что-нибудь замечательное!!

Прохожие оглянулись.

III

Недавно я встретил на улице погребальную процессию. Сзади катафалка шли человек двадцать родственников, а за ними, немного поодаль, брел Перетыкин. Он часто подносил к красным глазам платок, заливался обильными слезами, чем растрогал меня до глубины души. Очевидно, у этого человека, кроме смешных, нелепых слабостей, было большое сердце.

Я подошел к нему и деликатно взял его под руку.

- Успокойтесь! Вы кого-нибудь потеряли? Это ужасно, но - что ж делать!

Он печально покачал головой.

- Не утешайте меня! Я вce равно не успокоюсь!! Эта потеря незаменима.

- Кто же это умер?

- Кто? Мой лучший друг! Я все ночи напролет просиживал у его изголовья, но - увы! - ни дружба, ни медицина ничего не могли поделать… Он угас на моих руках. Последние его слова были: "Ничего! Все-таки я кое-что сделал для родной литературы!"

- А! Он был литератор? Как же его звали?

Он укоризненно посмотрел на меня:

- Боже мой! И вы не знаете?! Вы не знаете, кого мы потеряли?! Кто умер? Достоевский умер! Наша гордость и близкая мне душа.

- Что за вздор! Достоевский умер лет двадцать тому назад! Я это знаю наверное!..

Он смущенно посмотрел на меня.

- Не… может… быть… Эй, как вас? Родственник! Как фамилия покойника?

- Достоевский! - ответил плачущий родственник.

- Ага! Вот видите!

- А кем он был при жизни? - спросил я.

- Он? Письмоводителем у мирового судьи! Совсем молодым человеком и помер.

Перетыкин вынул из кармана платок, тщательно утер глаза и равнодушно сказал мне:

- Пойдем куда-нибудь в ресторанчик. Дотащутся и без нас!..

Мимо нас прошли два офицера. Перетыкин проревел им вслед:

- Пустынский, плутишка! Не забудьте же воспользоваться той темой для рассказа, что я вам дал.

Я рассмеялся. Дал ему слово воспользоваться, и сделать это теперь же, не откладывая дела в долгий ящик. 
 
* * *
Ты читал(а) рассказы Аркадия Аверченко из "Дешевой юмористической библиотеки "Сатирикона"" и "Нового Сатирикона" (1910–1914).
В основном Аверченко писал в жанре сатиры и юмора.
 Много лет прошло, а мы продолжаем улыбаться, когда читаем смешные и остроумные рассказы Аверченко.
Аркадий Аверченко - писатель, редактор журнала Сатирикон; в творчестве ему было подвластно все: от иронии до сатиры, от юмористических историй до политических памфлетов.
На наших страницах собраны, все рассказы и произведения Аркадия Аверченко (содержание слева), тексты которых ты всегда можешь читать онлайн.

Спасибо за чтение!

.................................
© Copyright: Аверченко Аркадий

 


 

   

 
  Читать Аркадия Аверченко онлайн - классика иронии юмора сатиры: arkadiy t averchenko.